Джеймс Грэм Баллард 
Хрустальный мир

Джеймс Боллард
Хрустальный мир

Днем в окаменевшем лесу парили фантастические птицы, а на берегах кристальных рек, словно геральдические саламандры, драгоценными самоцветами искрились крокодилы. Ночью среди деревьев проносился озаренный человек, руки его – как золотые колеса, голова – словно радужная корона…

I
РАВНОДЕНСТВИЕ

Темная река

Более всего доктора Сандерса, когда он впервые заглянул во вдруг открывшийся зев дельты Матарре, поразил темный цвет реки. После бесчисленных проволочек крохотный пассажирский пароходик приблизился наконец к вытянувшимся в линию причалам; но хотя был уже одиннадцатый час, поверхность воды все еще оставалась серой и мутной, а вдоль берегов ее подкрашивал темный настой падающих в реку растений.
Время от времени, когда небо затягивали тучи, вода становилась почти черной, словно гниющая краска. Своего рода контрастом ей служила беспорядочно разбросанная горстка складов и маленьких гостиниц, собственно и составлявшая Порт‑Матарре, которая сияла по ту сторону темной зыби призрачным блеском, словно освещали ее не лучи солнца, а какие‑то источники света изнутри. Дома из‑за этого обретали сходство с постройками заброшенного некрополя, возведенного на вереницах свай у самой кромки джунглей.
На эту пронизывающую все вокруг рассветную мглу, разрываемую изнутри внезапными сменами освещения, доктор Сандерс обратил внимание, томясь в долгом ожидании у поручней пассажирской палубы. Два часа отстоял пароход на середине эстуария, то и дело взывая к берегу нерешительными гудками. Если бы не смутное ощущение неуверенности, порожденное поднимающейся от реки тьмой, кое‑кто из пассажиров просто сошел бы с ума от раздражения. Кроме французского десантного корабля, у причала, похоже, не было судов – ни больших, ни малых. Разглядывая берег, доктор Сандерс почти не сомневался, что пароход задержали преднамеренно, хотя и не понимал почему. Пароход этот являлся пакетботом, еженедельно доставляющим из Либревиля почту, бренди и автомобильные запчасти; отложить его прибытие более чем на несколько минут могла разве что вспышка чумы.
Политически этот заброшенный уголок республики Камерун все еще приходил в себя после попытки переворота десятилетней давности, когда группа заговорщиков захватила изумрудные и алмазные копи в Монт‑Ройяле, в пятидесяти милях вверх по реке Матарре. Несмотря на присутствие военного судна – подготовку местных формирований курировала французская военная миссия, – жизнь в этом безликом портовом городишке в устье Матарре текла, казалось, своим чередом. Ватага ребятишек глазела, как разгружают джип. По набережной и по сводчатым галереям главной улицы слонялись люди; несколько груженных неочищенным пальмовым маслом шлюпок продрейфовало по темной глади реки на запад, в сторону местного рынка.
Тем не менее, беспокойство не рассеивалось. Озадаченный тусклым светом, доктор Сандерс внимательно всмотрелся в глубь материка, раскинувшегося за поворачивающей по часовой стрелке к юго‑востоку рекой. Кое‑где просветы в плотной стене леса отмечали проложенную там дорогу, но в остальном оливково‑зеленая мантия джунглей без единой складки затягивала всю равнину до возвышавшихся вдалеке холмов. Обычно под лучами солнца верхушки деревьев выцветали и становились бледно‑желтыми, но даже милях в пяти от берега доктор Сандерс видел сплетающиеся в бледном, безжизненном воздухе в единый свод темно‑зеленые подобия кипарисов, мрачные и неподвижные, лишь чуть тронутые слабыми отблесками света.
Кто‑то забарабанил по поручням, и шум разнесся по всему борту; десяток пассажиров, стоявших по обе стороны от доктора Сандерса, встрепенулись и, переговариваясь друг с другом, уставились на рулевую рубку; оттуда на причал безучастно взирал с виду ничуть не обеспокоенный задержкой капитан.
Доктор Сандерс обернулся к стоявшему от него в двух шагах отцу Бальтусу:
– Этот свет… вы заметили? Разве ожидается затмение? Солнце словно в нерешительности…
Священник спокойно курил, после каждой затяжки изящно вынимая изо рта зажатую в длинных пальцах сигарету. Как и Сандерс, разглядывал он не гавань, а лесистые склоны холмов у самого горизонта. В тусклом свете его худое лицо кабинетного ученого казалось осунувшимся и бескровным. Все три дня, пока пароход покрывал расстояние от Либревиля, священник держался особняком, явно озабоченный какими‑то личными проблемами. Он разговорился со своим соседом по столу, лишь узнав, что доктор Сандерс работает в Форт‑Изабель в госпитале для прокаженных. Сандерс вынес из разговора, что Бальтус после месячного отпуска возвращается в Монт‑Ройяль к своей пастве, но слишком уж складным показалось ему это объяснение, почти автоматически повторенное несколько раз, что не вязалось с обычно неуверенной и запинающейся речью священника. Однако Сандерс конечно же учитывал свою готовность распространить на окружающих собственные двусмысленные мотивы посещения Порт‑Матарре.
И все же поначалу Сандерс заподозрил, что отец Бальтус, быть может, вовсе и не священник. Обращенные внутрь себя глаза и бледные неврастенические руки пастыря делали его похожим на проштрафившегося послушника, все еще надеющегося обрести спасение в позаимствованной сутане. Однако отец Бальтус оказался самым что ни на есть настоящим, что бы это ни означало и чем бы ни ограничивалось. Старший помощник, стюард и несколько пассажиров узнали его, поздравили с возвращением и, похоже, приняли как должное его отчужденность.
– Затмение? – Отец Бальтус бросил окурок в темную воду. Пароход как раз пересекал собственный кильватерный след, и пенные прожилки растворялись в глубине, словно струйки светящейся слюны. – Не думаю, доктор. Уж всяко его длительность не может превысить восьми минут, не так ли?
Внезапно вспыхнувшие над водой всполохи, подчеркнув острые очертания щек и подбородка, на миг показали его истинный, более жесткий профиль. Ощутив на себе оценивающий взгляд Сандерса, отец Бальтус запоздало прибавил, чтобы успокоить доктора:
– В Порт‑Матарре всегда такой свет – свинцовый, сумеречный; вы знаете картину Бёклина «Остров мертвых», где кипарисы несут дозор над утесом с зияющим входом в подземную усыпальницу, а над морем нависли грозовые тучи? Она висит в музее моего родного Базеля… – Он сделал паузу, поскольку зарокотали двигатели парохода. – Ну вот, наконец‑то мы тронулись.
– Слава Богу. Вы могли бы предупредить меня, Бальтус.
Доктор Сандерс вытащил из кармана портсигар, но священник с ловкостью фокусника уже затаил в сложенной раструбом ладони очередную сигарету. Бальтус указал на причал, где прибытия парохода дожидалась солидная комиссия по встрече гостей, состоящая из жандармских чинов и сотрудников таможни.
– Ну, а это что еще за чушь?
Доктор Сандерс разглядывал берег. Какими бы ни были личные проблемы Бальтуса, отсутствие у священника благожелательности раздражало Сандерса. Отчасти для себя он сухо заметил:
– Быть может, дело во въездных документах?
– С моими все нормально, доктор. – Отец Бальтус бросил сверху вниз на Сандерса острый взгляд. – И ваши, я уверен, в полном порядке.
Остальные пассажиры, покинув палубу, разошлись по каютам собирать свой багаж. Улыбнувшись Бальтусу, доктор Сандерс извинился и последовал их примеру. Выбросив из головы мысли о священнике – пройдет всего полчаса, и каждый из них пойдет своей дорогой и затеряется в лесу; кто знает, что их там ждет? – Сандерс нащупал в кармане паспорт, проверяя, не забыл ли его в каюте. Путешествие инкогнито при всех своих преимуществах всегда может повлечь за собой какие‑нибудь неожиданности.
От трапа за пароходной трубой доктору Сандерсу открылся вид на кормовую часть палубы, где пассажиры более дешевых классов стаскивали в кучи свои тюки и обшарпанные чемоданы. В самом центре палубы возвышался укрытый брезентовым чехлом большой быстроходный катер с красно‑желтым корпусом – часть груза для Порт‑Матарре.
В катере, положив руку на хромированную раму ветрового стекла, вольготно восседал невысокий стройный мужчина лет сорока в белом тропическом костюме, на фоне которого особенно выделялась окаймлявшая его лицо темная бородка. Благодаря низко начесанным на костистый лоб черным волосам и бегающим глазкам он казался воплощением нервной напряженности и настороженности. Человек этот три дня делил с доктором каюту, но кроме его фамилии – Вентресс – Сандерс практически ничего не сумел о нем узнать. И все это время тот, как нетерпеливый тигр, бродил по пароходу, перекидываясь колкостями с пассажирами третьего‑четвертого классов и с командой. Настроение его менялось: то это была своего рода ироническая веселость, а то – угрюмое равнодушие, и тогда он уединялся в каюте и сидел, уставившись в иллюминатор на маленький кружок пустынного неба.
Доктор Сандерс предпринял было пару попыток сблизиться с ним, но большую часть времени Вентресс просто не обращал на него внимания, оставляя при себе причины, побудившие его отправиться в Порт‑Матарре. Доктору, правда, было не привыкать к тому, что его избегают окружающие. Незадолго до отплытия среди пассажиров возникло легкое замешательство, более смутившее окружающих, чем его самого, – пришла пора решать, кто будет соседом Сандерса по каюте. Известность опередила его (широкая известность оборачивается своей неприглядной стороной в личной жизни, подумал Сандерс, и конечно же верно и обратное), никто не хотел иметь в качестве соседа заместителя заведующего госпиталем для прокаженных в Форт‑Изабель.
Тут‑то и объявился Вентресс. С чемоданом в руке он постучал в дверь каюты доктора и, кивнув ему, просто спросил:
– Это заразно?
После паузы, осмотрев фигуру в белом костюме, с бородатым, бледным как мел лицом, – что‑то в Вентрессе напоминало Сандерсу, что не перевелись на свете и такие, кто по своим личным причинам хочет  подцепить проказу, – доктор ответил:
– Да, болезнь заразна, но, чтобы заразиться, нужны годы и годы контакта с больным. А инкубационный период обычно длится от двадцати до тридцати лет.
– Как у смерти. Хорошо. – Тень улыбки скользнула по лицу Вентресса, и он шагнул внутрь каюты. Он протянул доктору костлявую руку, и его сильные пальцы в поисках ответного пожатия крепко сжали руку Сандерса. – Наши боязливые коллеги‑пассажиры не в силах понять, доктор, что вокруг вашей колонии просто‑напросто раскинулась другая – побольше.

***

Позднее, глядя на Вентресса, с удобством расположившегося в катере, доктор Сандерс задумался об этом таинственном знакомстве. Дельту по‑прежнему заливал все тот же ущербный свет, но белоснежный костюм Вентресса собирал, казалось, воедино все скрытое в нем неистовое великолепие, точно так же, как сутана отца Бальтуса отражала его наиболее темные тона. Вокруг катера сновали пассажиры дешевых классов, но Вентресс, казалось, не обращал на них никакого внимания, так же как и на приближающийся пирс с толпящимися на нем полицейскими и таможенниками. Вместо этого он через опустевший правый борт смотрел на устье реки и на далекий, теряющийся в дымке лес. Прикрыв маленькие глаза, он словно пытался мысленно соединить открывающийся перед ним вид с каким‑то внутренним ландшафтом своего разума.
Сандерс редко видел Вентресса, пока пароход полз вдоль побережья, но однажды вечером перепутал в темной каюте чемоданы и ощутил под рукой рукоятку крупнокалиберного автоматического пистолета, торчащую из подплечной кобуры. Найденное оружие сразу разрешило некоторые из загадок, окружавших хрупкую фигурку Вентресса.
– Доктор… – Вентресс помахал рукой, отрывая Сандерса от его мечтаний. – Выпьем напоследок, пока не закрылся бар?
Доктор стал было отказываться, но Вентресс, передернув плечом, лег на другой галс:
– Взгляните на солнце, доктор, вон туда. Вы же не сможете разгуливать по лесам, уткнувшись носом в собственные башмаки.
– И пробовать не буду. Вы не собираетесь выгружаться?
– Собираюсь, конечно. Но торопиться здесь некуда, доктор. Этот пейзаж начисто лишен времени.
Покинув своего собеседника, доктор Сандерс спустился в каюту. У дверей маячили три уже собранных чемодана: один – дорогой, из блестящей крокодиловой кожи, – Вентресса, и два его собственных потертых баула. Доктор скинул пиджак, сполоснул руки и чуть промокнул их полотенцем, в надежде, что резкий запах мыла помешает блюстителям порядка отнестись к нему как к изгою.
Однако Сандерс как нельзя лучше понимал, что, проработав в Африке пятнадцать лет, а десять из них прошли в Форт‑Изабель, он давным‑давно потерял всякие шансы – которые, быть может, когда‑то имел – на перемены в собственном облике, в своем образе в глазах окружающих. Хлопчатобумажный костюм с приобретенными в процессе работы пятнами, чуть узковатый для его широких плеч, полосатая голубая рубашка с черным галстуком, крупная голова с нестрижеными седеющими волосами и пробивающейся бородой, – все это столь же безошибочно и непредвзято свидетельствовало о его должности врача в лепрозории, как и строгая линия рта, подчеркнутая шрамом, и скептический взгляд.
Раскрыв паспорт, Сандерс сравнил фотографию восьмилетней давности с отражением в зеркале. С виду эти два человека имели мало общего: первый, с печатью морального обязательства перед больными на открытом и честном лице, очевидно полностью ушедший в свою работу в госпитале, смотрелся скорее как младший, одержимый брат второго, этакого отстраненного и весьма типичного сельского доктора.
Сандерс посмотрел вниз на свой выгоревший пиджак и мозолистые руки и осознал, сколь ошибочным было подобное впечатление; насколько лучше понимал он если не свои нынешние мотивы, то по крайней мере побуждения того, более молодого, Сандерса и реальные причины, приведшие его в Форт‑Изабель. Дата рождения в паспорте ненавязчиво напоминала, что ему уже стукнуло сорок, и Сандерс попытался представить себе, как будет выглядеть через десять лет, но проявившиеся за истекшие годы на его лице скрытые тенденции уже потеряли, похоже, всю свою остроту. Вентресс упомянул о лесах вокруг Матарре как о пейзаже, лишенном времени, и, быть может, его привлекательность для Сандерса отчасти крылась как раз в том, что здесь он наконец‑то мог освободиться от проблем осознания себя и мотивов своих поступков, что было неразрывно связано с его восприятием времени и прошлого.

***

До пирса уже оставалось не более двадцати футов, и через иллюминатор доктор Сандерс видел брюки цвета хаки на ногах встречающих. Вытащив из кармана захватанный конверт, он вынул из него письмо, написанное светло‑синими чернилами, глубоко впитавшимися в мягкую бумагу. И на письме, и на конверте стояла печать цензуры, а часть конверта, где, как предполагал Сандерс, находился адрес, кто‑то вырезал.
Когда пароход ткнулся в причал, Сандерс в последний раз на борту перечитывал письмо.

Вторник, 5 января.
Дорогой Эдвард!
– Наконец‑то мы здесь. Лес тут прекрасней, чем где‑либо в Африке, настоящая сокровищница. Мне не хватает слов, чтобы описать наше изумление, когда мы каждое утро окидываем взором еще подернутые туманом, но сверкающие как Святая София склоны, где каждая ветвь – словно усеянный самоцветами полусвод. Макс, по правде, находит, что я излишне овизантинилась – даже в клинике я хожу с распущенными волосами до пояса и выставляю напоказ свою напускную меланхолию, хотя на самом деле впервые за долгие годы мое сердце поет! Мы оба мечтаем, чтобы ты оказался с нами. Клиника здесь невелика – всего десятка два пациентов. По счастью, люди, населяющие эти лесистые склоны, проходят по жизни с каким‑то почти сомнамбулическим терпением; на их взгляд, работа наша носит скорее социальный, а не лечебный характер. Они проходят сквозь темный лес со светящимися коронами на головах.
Наилучшие пожелания от Макса – как, естественно, и от меня. Мы часто тебя вспоминаем.
Свет здесь все превращает в алмазы и сапфиры.
С любовью,
Сюзанна.

Когда подкованные башмаки досматривающих пароход застучали по палубе у него над головой, доктор Сандерс как раз перечитывал последнюю строку письма. Несмотря на неофициальные, но твердые заверения со стороны префектуры Либревиля, он никак не мог поверить, что Сюзанна Клэр и ее муж обосновались в Порт‑Матарре: так не похож оказался сумеречный свет, разлитый над рекой и джунглями, на ее описание леса вокруг клиники. Никто не мог сказать ему ничего вразумительного об их точном местонахождении, как, впрочем, никто не мог объяснить и внезапное введение цензуры на почтовые отправления из этой провинции. Когда Сандерс стал проявлять излишнюю настойчивость, ему напомнили, что переписка обвиняемых в уголовных преступлениях подлежит цензуре; что касается Сюзанны и Макса Клэр, подобное предположение казалось смехотворным.
Размышляя о приземистом проницательном микробиологе и его статной темноволосой жене с высоким лбом и спокойными глазами, доктор Сандерс не мог не вспомнить неожиданный отъезд этой четы из Форт‑Изабель тремя месяцами ранее. Связь Сандерса с Сюзанной длилась уже два года и поддерживалась только потому, что он не мог ни на что решиться. Провал его попытки полностью посвятить себя ей выявил, что Сюзанна стала средоточием всех преследовавших его в Форт‑Изабель сомнений. Одно время он подозревал, что выбрал работу в лепрозории не из одного только чистого человеколюбия, что, быть может, его привлекала сама идея проказы и все то, что она могла представлять на подсознательном уровне. Сумрачная красота Сюзанны постепенно отождествилась у него в мозгу как раз с этой темной гранью души, а их связь стала попыткой прийти к соглашению с самим собой и своими двусмысленными побуждениями.
Но, обдумав все это лишний раз, Сандерс признал, что на поверхности лежит и другое, существенно более зловещее объяснение их внезапного отбытия из госпиталя. Получив от Сюзанны письмо с описанием причудливых, экстатических видений леса – когда потемневшие участки кожи прокаженного теряют чувствительность, не обходится без поражения нервных тканей, – он решил последовать за ними. Чтобы не оповещать Сюзанну о своем прибытии, он не стал выяснять, почему письмо подверглось цензуре, а просто взял в госпитале месячный отпуск и отправился в Порт‑Матарре.
По описанию лесистых склонов в письме Сюзанны он догадался, что клиника должна находиться неподалеку от Монт‑Ройяля и, скорее всего, примыкает к одному из шахтерских поселков; сверхбдительностью французов, владеющих рудниками, и объясняется, должно быть, выходка цензуры. Однако активность на причале – там с десяток солдат суетились вокруг штабной машины – означала, что все не так просто.
Он начал было аккуратно складывать письмо, разглаживая похожую на цветочный лепесток бумагу, как дверь каюты вдруг резко распахнулась, ударив его по локтю. В каюту шагнул Вентресс и, извиняясь, кивнул Сандерсу:
– Прошу прощения, доктор. Мой чемодан. – И добавил: – Таможенники на пароходе.
Недовольный, что Вентресс застал его за чтением старого письма, Сандерс небрежно запихнул листок и конверт к себе в карман. На сей раз Вентресс, похоже, не обратил на это внимания. Взявшись за ручку чемодана, он настороженно прислушивался к происходящему на палубе у них над головой. Без сомнения, он прикидывал, что делать с пистолетом. Уж чего‑чего, а тщательного таможенного досмотра багажа никто из них не ожидал.
Решив, что лучше оставить Вентресса одного, дабы он мог выбросить оружие в иллюминатор, доктор Сандерс взялся за свои чемоданы.
– Ну что ж, до свидания, доктор. – Вентресс улыбался. Он придержал дверь, чтобы Сандерсу было легче пройти. – Было так интересно, я получил массу удовольствия, разделив с вами каюту.
Доктор Сандерс кивнул:
– В этом было, наверное, и кое‑что от вызова, не так ли, мистер Вентресс? Надеюсь, победа всегда достается вам столь же легко.
– Сдаюсь, доктор! – Вентресс поднял руки, а потом помахал вслед уходящему по коридору Сандерсу. – Я охотно предоставляю вам смеяться последним, ведь ваш инструмент – коса, если я не ошибаюсь?
Не оглядываясь, Сандерс вскарабкался по трапу в салон, чувствуя у себя на спине взгляд оставшегося в дверях каюты Вентресса. Остальные пассажиры расположились на стульях вокруг бара, среди них был и отец Бальтус, а рядом развернулись длительные дебаты между старшим помощником, двумя таможенниками и сержантом полиции. Сверяясь со списком пассажиров, они дотошно изучали каждую фамилию, будто разыскивая какого‑то пропавшего пассажира.
Когда доктор Сандерс ставил на пол свои чемоданы, он уловил обрывок фразы:
– …и никаких журналистов.
Тут один из таможенников кивком подозвал его к себе.
– Доктор Сандерс? – спросил он, сделав ударение на его фамилии, будто втайне надеясь, что это всего лишь прозвище. – Из университета Либревиля?.. – И, понизив голос, добавил: – Физический факультет? Можно взглянуть на ваши бумаги?
Доктор Сандерс достал паспорт. Стоя в нескольких шагах от него, отец Бальтус внимательно наблюдал за происходящим.
– Моя фамилия Сандерс, я из Форт‑Изабель, из лепрозория. 
Извинившись за ошибку, таможенники переглянулись и пропустили доктора Сандерса, не потрудившись взглянуть на его чемоданы. Через несколько мгновений он уже спускался по сходням на причал. Местные солдаты бездельничали вокруг машины. Заднее сиденье оставалось незанятым, вероятно дожидаясь отсутствующего физика из Либревильского университета.
Препоручив свои чемоданы заботам носильщика с выведенной на островерхой шляпе надписью: «Отель Европа», доктор заметил, что куда тщательнее досматривают багаж отбывающих из Порт‑Матарре. На дальнем конце причала столпилось человек тридцать – сорок, отправляющихся низшим классом, и полиция при помощи таможенников обыскивала их одного за другим. Местные жители не расставались со своими упакованными в тюки постелями, и полицейские разворачивали их и тщательно прощупывали одеяла и матрасы.
После всей этой суматохи город показался Сандерсу совсем пустынным. Безлюдны были сводчатые галереи с арками по обеим сторонам главной улицы, равнодушно повисли в сумеречном воздухе окна отеля «Европа», узкие ставни казались крышками гробов. Здесь, в самом центре города, блеклые белые фасады домов только подчеркивали скудный свет, царящий над джунглями. Оглянувшись на сворачивающую в лес огромную змею реки, доктор Сандерс почувствовал, что она высосала все, кроме каких‑то жалких остатков жизни.
Поднимаясь следом за носильщиком по лестнице в отель, он увидел дальше под сводами галереи черную сутану отца Бальтуса. Священник быстро шагал куда‑то со своей маленькой дорожной сумкой в руке. Повернув, он прошел между двух колонн, пересек дорогу и исчез в тени сводчатой галереи с другой стороны улицы. Время от времени Сандерс снова замечал залитую солнечным светом черную фигуру среди белых колонн аркады, словно в затворе испорченного стробоскопического устройства. Затем безо всякой видимой причины Бальтус вновь перешел улицу, поднимая полами сутаны облака пыли на своем пути. Его благородное лицо проплыло мимо Сандерса, подобно бледному полузабытому профилю, привидевшемуся когда‑то в кошмарном сне.
– Куда это он отправился? – спросил доктор носильщика. – Этот священник… мы приплыли на одном пароходе.
– В семинарию. Иезуиты все еще здесь.
– Все еще? Как это понимать?
Сандерс направился к вращающейся двери, но в этот момент из нее вынырнула молодая темноволосая француженка. Поймав отражение ее лица во вращающейся стеклянной створке дверей, Сандерс вдруг словно взглянул на Сюзанну Клэр. Хотя молодой женщине было чуть больше двадцати и, стало быть, минимум лет на десять меньше, чем Сюзанне, доктору бросились в глаза такие же широкие бедра и неспешная походка, такие же внимательные серые глаза. Проходя мимо, она пробормотала доктору: «Пардон…» Затем, с едва заметной улыбкой встретившись с ним глазами, она направилась к армейскому грузовику, который разворачивался на боковой улочке. Сандерс посмотрел ей вслед. Ее элегантный белый костюм и явно европейское изящество казались совсем не к месту здесь, в пропитанном тусклым светом воздухе Порт‑Матарре.
– Что здесь происходит? – спросил Сандерс. – Они что, нашли новое месторождение алмазов?
Это объяснило бы и цензуру, и таможенный досмотр, но что‑то в деланном равнодушии, с которым носильщик пожал плечами, заставило доктора усомниться в своем предположении. А кроме того, в этом случае упоминания об алмазах и сапфирах были бы вымараны из письма Сюзанны как явные призывы поучаствовать в сборе урожая.
Так же уклончив оказался и клерк за регистрационной стойкой. К неудовольствию Сандерса, он настоял, чтобы доктор ознакомился с недельной расценкой гостиничных номеров, хотя тот и подчеркнул, что собирается отправиться в Монт‑Ройяль на следующий же день.
– Поймите, доктор, катеров нет, регулярное сообщение прервано. Вам же обойдется дешевле, если я возьму с вас по недельным расценкам. В общем, смотрите.
– Хорошо, – сказал Сандерс, подписывая регистрационную карточку. На всякий случай в качестве своего адреса он указал адрес университета в Либревиле. Он не раз читал там лекции по медицине, и почту, конечно же, перешлют оттуда в Форт‑Изабель. Быть может, эта ложь сослужит ему в будущем свою службу.
– Ну а железная дорога? – спросил он клерка. – Или автобусное сообщение? Должен же быть какой‑то транспорт в Монт‑Ройяль?
– Железной дороги нет. – Клерк щелкнул пальцами. – Алмазы, знаете ли, перевозить несложно. Попробуйте выяснить насчет автобуса.
Сандерс всмотрелся в худое оливковое лицо клерка. Скользнув водянистыми глазами по пожиткам доктора, тот стал разглядывать сквозь арки галереи возвышающийся над крышами домов с другой стороны улицы полог леса. Казалось, он чего‑то ждет.
Доктор Сандерс спрятал свою ручку.
– Скажите, почему в Порт‑Матарре так темно? Туч вроде бы нет, а солнце едва видно.
Клерк покачал головой. Когда он заговорил, казалось, что обращается он скорее к самому себе:
– Дело не в темноте, доктор, дело в листьях. Они высасывают из почвы минералы, и от этого все кажется темным.
Эта точка зрения, казалось, содержала долю истины. Из окон своей комнаты, расположенных над галереей, доктор Сандерс всмотрелся в лес. Громадные деревья, окружавшие порт, словно старались столкнуть его обратно в реку. Тени, преследующие по пятам рискнувших выбраться на улицу из‑под сводов галереи немногочисленных прохожих, сохраняли свою обычную густоту, но зато в лесу отсутствовали всякие контрасты. Выставленные на солнцепек листья оказывались ничуть не светлее своих нижних собратьев, лес чуть ли не выпивал весь свет из солнца – примерно так же, как река опустошала город, лишая его внутренней жизни и движения. Чернота лесного полога вкупе с оливковыми оттенками на плоских листьях наделяла джунгли мрачной тяжеловесностью, которую подчеркивали мерцающие среди их воздушных галерей пятнышки света.
Поглощенный этим зрелищем, доктор Сандерс едва расслышал стук в дверь. Открыв ее, он обнаружил дожидающегося в коридоре Вентресса. Его облаченная в белое фигура и угловатый череп воплощали в себе, казалось, гамму пустынного, цвета слоновой кости города.
– В чем дело?
Вентресс шагнул вперед. В руке он держал конверт.
– Я нашел его в каюте после вашего ухода, доктор. И решил, что стоит его вам вернуть.
Сандерс взял конверт, нащупывая в кармане письмо Сюзанны. Очевидно, в спешке он уронил его на пол. Он засунул письмо в конверт, приглашая Вентресса зайти:
– Спасибо, я и не заметил…
Вентресс оглядел комнату. Теперь, сойдя с парохода, он заметно изменился. Скупые и несколько бесцеремонные манеры уступили место ярко выраженному нетерпению и даже беспокойству, а крепенькая фигура, словно стягиваемая воедино пытающимися побороть друг друга мышцами, несла в себе такой заряд нервной энергии, что Сандерс счел это тревожным симптомом. Глаза Вентресса шарили по комнате, выискивая что‑то среди ее убогой обстановки.
– Можно взамен кое‑что забрать, доктор?
И прежде чем Сандерс ответил, Вентресс уже стоял у большего из двух чемоданов, водруженного на журнальный столик по соседству с платяным шкафом. Коротко кивнув, он щелкнул замками и приподнял крышку чемодана. Из‑под сложенной пижамы он уверенно извлек кобуру со своим автоматическим пистолетом. Прежде чем Сандерс открыл рот, он засунул ее себе под пиджак.
– Какого дьявола?.. – Сандерс пересек комнату и захлопнул крышку чемодана. – Ну и наглец же вы!..
Вентресс слабо улыбнулся и направился к двери. Раздраженный Сандерс схватил его за руку и резко потянул на себя, чуть не повалив на пол. Лицо Вентресса замкнулось, словно упала дверца мышеловки. Быстро отклонившись, он скользнул в сторону и вырвался от Сандерса.
Когда Сандерс вновь шагнул к нему, Вентресс, казалось, на миг призадумался, не воспользоваться ли пистолетом, но тут же поднял руку, стараясь успокоить доктора:
– Сандерс, я конечно же виноват и приношу свои извинения, но у меня не было иного выхода. Постарайтесь меня понять. Я всего‑навсего надул этих идиотов…
– Чушь! Чтобы их обмануть, вы воспользовались мною! 
Вентресс энергично затряс головой:
– Вы ошибаетесь, Сандерс. Уверяю вас, я ничего не имею против именно вашего призвания… ни в малейшей степени. Поверьте, доктор, я понимаю вас, весь ваш…
– Ладно! – Сандерс распахнул дверь. – Давайте отсюда!
Вентресс, однако, остался на месте. Казалось, он пытается что‑то из себя выдавить, словно сообразив, что выставил напоказ некую глубоко личную слабость Сандерса, и изо всех сил стремится исправить положение. Затем он чуть передернул плечами и вышел из комнаты, пресытившись раздражением доктора.
После его ухода Сандерс уселся спиной к окну в кресло. Уловка Вентресса вывела его из себя не только из‑за уверенности бородача, что таможенники не тронут его багаж из опасения заразиться. Пистолет в его вещах, о котором доктор даже и не подозревал, казалось, символизировал, – причем и в сексуальном плане тоже, – все его скрытые мотивы посещения Порт‑Матарре в поисках Сюзанны Клэр. Более всего раздражало, что Вентресс, с его костистым лицом и белым костюмом, умудрился продемонстрировать свою осведомленность в этих доселе замалчиваемых мотивах.
Сандерс перекусил в ресторане отеля. Зал был почти пуст; кроме него лишь молодая темноволосая француженка записывала что‑то в блокнот, который положила на свой столик рядом с салатом. Она то и дело поглядывала на Сандерса, вновь пораженного ее явным сходством с Сюзанной Клэр. То ли из‑за черных как вороново крыло волос, то ли из‑за необычного освещения Порт‑Матарре, но Сандерсу показалось, что ее нежное лицо несколько бледнее, чем сохранившийся у него в памяти лик Сюзанны, словно женщины эти были двоюродными сестрами, но в Сюзанне ощущалась еще и толика более темной крови. Глядя на девушку, он почти различал рядом с нею Сюзанну, отраженную в каком‑то зашторенном зеркале его мозга.
Она встала из‑за стола, кивнула Сандерсу и, взяв блокнот, вышла на улицу, задержавшись ненадолго в холле.
После ленча Сандерс приступил к поискам транспорта, который доставил бы его в Монт‑Ройяль. Как и сказал клерк, железная дорога в шахтерском городке отсутствовала. Автобусы ходили туда дважды в день, но по какой‑то причине их движение было приостановлено. На восточной окраине города, неподалеку от казарм и складских помещений, Сандерс наткнулся на закрытую билетную кассу. Расписание на доске объявлений покоробилось от солнца, в тени на скамейках спало несколько местных жителей. Минут через десять внутрь забрел вооруженный шваброй кондуктор, посасывающий кусочек сахарного тростника. На вопрос Сандерса, когда возобновится движение, он только пожал плечами:
– Возможно, завтра. Или послезавтра, сэр. Кто может сказать? Рухнул мост.
– Где это?
– Где? В Майанге, это в десяти километрах от Монт‑Ройяля. Очень крутое ущелье, и мост просто соскользнул вниз. Опасное место, сэр.
Сандерс указал на огороженные бараки военного лагеря, где солдаты грузили припасы в грузовики. На земле были свалены в кучу клубки колючей проволоки, а рядом с ними виднелись секции металлической ограды.
– Похоже, они весьма заняты. Но как же они туда доберутся?
– Они чинят мост, сэр.
– Колючей проволокой? – Сандерс покачал головой, он устал от уклончивых ответов. – Что же все‑таки на самом деле там, в Монт‑Ройяле, происходит?
Кондуктор посасывал свое лакомство.
– Происходит? – сонно переспросил он. – А ничего не происходит, сэр.
Доктор Сандерс отправился прочь, но задержался у ворот казарменного городка, пока часовой жестом не велел ему проходить мимо. По ту сторону дороги в воздухе вздымались темные ярусы лесного полога, напоминая готовую обрушиться на пустой город гигантскую волну. Более чем в сотне футов у него над головой, словно наполовину сложенные крылья, нависали громадные сучья, клонились вниз стволы. Сандерса подмывало перебраться через дорогу и подойти вплотную к лесу, но в царившей там тишине было нечто угрожающее и гнетущее. Повернувшись, доктор направился обратно в отель.
Часом позже, после нескольких бесплодных расспросов, он наведался в полицейскую префектуру по соседству с портом. Суета вокруг парохода поутихла, и большинство пассажиров заняли свои места на борту. Быстроходный катер раскачивался над причалом на шлюпбалке.
Сразу перейдя к делу, Сандерс показал письмо Сюзанны дежурному капитану‑африканцу.
– Вы не могли бы объяснить, капитан, почему было нужно уничтожать обратный адрес? Это мои близкие друзья, и я собираюсь провести с ними двухнедельный отпуск. И вот оказывается, что нет никакой возможности добраться до Монт‑Ройяля, который к тому же окружает некая атмосфера таинственности.
Капитан кивнул, размышляя над лежащим перед ним на столе письмом. Время от времени он тыкал в бумагу стальной линейкой, словно обследуя разглаженные лепестки какого‑то редкого и, возможно, ядовитого цветка.
– Понятно, доктор. Вам это неприятно.
– Но почему вообще введена цензура? – настаивал Сандерс. – Какие‑то политические осложнения? Группа повстанцев захватила рудники? Меня, естественно, волнует благополучие доктора и мадам Клэр.
Капитан покачал головой:
– Уверяю вас, доктор, в Монт‑Ройяле, с точки зрения политики, все спокойно. По правде говоря, там почти никого не осталось. Большинство рабочих покинули город.
– Почему? Я заметил то же и здесь. Город пуст.
Капитан встал и подошел к окну. Он указал на темную бахрому джунглей над крышами жилых домов, начинающихся сразу за складами.
– Вы видите лес, доктор? Он их пугает, он давит на них своей тьмой.
Капитан вернулся за свой стол и принялся вертеть в руках линейку. Сандерс дожидался, пока тот наконец решит, что же сказать.
– Строго между нами, в лесу возле Монт‑Ройяля обнаружена неизвестная доселе болезнь растений…
– Что вы имеете в виду? – перебил Сандерс. – Вирусное заболевание, вроде мозаичной болезни табака?
– Ну да… – капитан поощряюще закивал головой, хотя, похоже, едва понимал, о чем идет речь. Тем не менее, он не отрывал задумчивого взгляда от кромки джунглей за окном. – Как бы там ни было, это безвредно, но мы должны принимать меры предосторожности. Специалисты осмотрят лес, пошлют образцы в Либревиль – сами понимаете, на это уйдет время… – Он протянул обратно письмо Сюзанны. – Я узнаю адрес ваших друзей. Зайдите ко мне завтра. Хорошо?
– Смогу ли я добраться до Монт‑Ройяля? – спросил Сандерс. – Армия не перекрыла все дороги?
– Нет, – подчеркнул капитан, – вы вольны делать что хотите. – Он взмахнул руками, обводя какие‑то области, если не точки, пространства. – Просто небольшие участки, понимаете? И опасности нет никакой, с вашими друзьями все в порядке. Мы не хотим, чтобы все ринулись туда, сея панику.
Уже выходя, Сандерс спросил:
– И как давно это продолжается? – Он указал на окно. – Вся эта темнота в лесу…
Капитан поскреб лоб. На миг стали видны его усталость и отрешенность.
– Около года. А может, и больше. Поначалу никто не обращал внимания…

Самоцветная орхидея

Снаружи на ступенях доктор Сандерс увидел все ту же молодую француженку. В руках она держала делового вида сумку, а темные очки не могли замаскировать на ее умном лице испытующий взгляд, которым она проводила Сандерса.
– Никаких новостей?
Сандерс остановился:
– Насчет чего?
– Чрезвычайного положения.
– Они так это называют? Вы удачливее меня. Я еще не слышал этой формулировки.
Молодая женщина не обратила внимания на его слова. Она оглядела Сандерса с головы до ног, словно прикидывая, кем он может быть.
– Называйте происходящее как хотите, – сухо сказала она. – Если это еще не чрезвычайное положение, то скоро оно наверняка наступит. – Она подошла к Сандерсу поближе и понизила голос: – Вы хотите попасть в Монт‑Ройяль, доктор?
Сандерс уже уходил прочь, но молодая женщина не отставала.
– Вы что, полицейский агент? – спросил он. – Или содержите подпольную автобусную станцию? Или и то и другое?
– Ни то ни другое. Послушайте, – она остановила его, как только они перешли дорогу и очутились у первой из антикварных лавок, тянувшихся вдоль причала между складами. Она сняла солнечные очки и одарила его искренней улыбкой. – Простите мое любопытство – клерк в отеле сказал, кто вы такой, – но я сама застряла здесь и подумала, что вы можете что‑то знать. Я здесь торчу с тех пор, как пришел предыдущий пароход.
– Готов поверить, – Сандерс побрел дальше, разглядывая полки, заполненные дешевыми поделками из слоновой кости, миниатюрными статуэтками в духе искусства Океании, о котором местные резчики узнали из случайно оказавшихся здесь европейских журналов. – Порт‑Матарре не случайно напоминает чистилище.
– Скажите, вы здесь по делам? – Молодая женщина коснулась его руки. Она вновь надела очки, словно это сулило ей некое преимущество в разговоре. – Вы дали в качестве своего адреса адрес университета в Либревиле, когда регистрировались в отеле…
– Да, медицинский факультет, – кивнул Сандерс. – Чтобы удовлетворить ваше любопытство, могу признаться: я здесь просто в отпуске. Ну а вы?
Другим, более спокойным голосом, в подтверждение своих слов посмотрев Сандерсу прямо в глаза, она сказала:
– Я журналистка. Работаю внештатным корреспондентом в одном бюро, поставляющем материалы иллюстрированным французским еженедельникам.
– Журналистка? – Сандерс взглянул на свою спутницу с возросшим интересом. На протяжении их короткой беседы он избегал смотреть на нее; отчасти его отпугивали солнечные очки, которые, казалось, еще более подчеркивали странный контраст света и мглы в Порт‑Матарре, а отчасти – постоянно возникающие ассоциации с внешностью Сюзанны Клэр. – Я не догадывался… Простите мою бесцеремонность, но сегодня я ничего не добился. Вы можете мне рассказать об этом самом чрезвычайном положении – я готов принять ваше определение.
Молодая женщина указала на бар, видневшийся на следующем углу:
– Пойдемте туда, там спокойнее – всю эту неделю я как могла портила отношения с полицией.
Когда они уселись у окна в одной из кабинок бара, француженка представилась, ее звали Луиза Пере. Она уже была готова счесть Сандерса товарищем по тайному заговору, но все равно не снимала темных очков, словно скрывая за ними какой‑то неприкосновенный уголок своей души. Этот камуфляж и холодность казались Сандерсу столь же по‑своему естественными для Порт‑Матарре, как и странный наряд Вентресса, но по робкому, едва заметному движению ее руки в его сторону он понял, что девушка ищет какую‑то точку соприкосновения с ним.
– Они ждут университетского физика, – сказала она. – Вроде бы некий доктор Татлин, хотя толком ничего узнать здесь нельзя. Ну и для начала я решила, что вы, возможно, и есть этот Татлин.
– Физик?.. Но какой в этом смысл? По словам капитана, отдельные участки леса поражены новым вирусным заболеванием. Вы всю неделю пытались пробраться в Монт‑Ройяль?
– Не совсем. Я прибыла сюда еще с одним сотрудником нашего бюро, американцем по фамилии Андерсон. Как только мы сошли с парохода, он тут же нанял автомобиль и отправился с фотоаппаратом в Монт‑Ройяль. Я должна была дожидаться его здесь, чтобы потом сразу же отправить отсюда готовый репортаж.
– Он что‑нибудь увидел?
– Ну, четыре дня тому назад я разговаривала с ним по телефону, связь, правда, была хуже некуда, и я почти ничего не разобрала. Он что‑то сказал про лес, где полным‑полно драгоценных камней, явно какая‑то шутка, не правда ли… – Она сделала рукой неопределенный жест.
– Выразился в переносном смысле…
– Вот именно. Если бы он увидел новое месторождение алмазов, то так бы и сказал. Как бы там ни было, на следующий день связь и вовсе прервалась, они и сейчас все еще пытаются восстановить ее – пробиться не может даже полиция.
Доктор Сандерс заказал два бренди. Взяв предложенную Луизой сигарету, он сквозь окно окинул взором тянущиеся вдоль реки причалы. Погрузка парохода подходила к концу, пассажиры либо томились у поручней, либо уныло сидели на своих пожитках, уставившись себе под ноги.
– Кто знает, насколько все это серьезно, – сказал Сандерс. – Что‑то явно происходит, но что именно – можно только гадать.
– Ну а зачем тогда полиция и армейские патрули? И столько таможенников сегодня утром?
Доктор Сандерс пожал плечами:
– Бюрократические инстанции, если телефонная связь действительно прервана, знают, вероятно, не больше нашего. Но что мне непонятно, так это почему вы со своим американцем вообще сюда заявились. Судя по всему, Монт‑Ройяль еще безжизненней, чем Порт‑Матарре.
– Андерсон пронюхал, что возле рудников что‑то не так, – мне он не сказал, что именно, это был его материал, вы понимаете, но мы точно знали, что армия подтянула туда свои резервы. Скажите, доктор, вы все еще собираетесь в Монт‑Ройяль? К вашим друзьям?
– Если смогу. Какой‑то путь должен найтись. В конце концов, тут всего пятьдесят миль. Если это так уж необходимо, туда можно добраться пешком.
Луиза рассмеялась:
– Это не для меня.
Как раз в этот момент мимо окна проплыла, направляясь в сторону рынка, облаченная во все черное фигура.
– Отец Бальтус, – сказала Луиза. – Его миссия расположена неподалеку от Монт‑Ройяля – о нем я тоже навела справки. Вот для вас и попутчик.
– Это вряд ли.
Сандерс наблюдал за быстро удаляющимся священником; переходя через улицу, тот поднял свое аскетическое лицо. Голова и плечи его словно застыли в одном положении, но руки за спиной двигались, шевелились, будто жили собственной, отдельной от тела жизнью.
– Отец Бальтус не из тех, кому легко дается покаяние; я думаю, у него на уме немало других проблем. – Сандерс встал, допивая бренди. – Это, однако, зацепка. Думаю, что стоит перекинуться словом‑другим с преподобным отцом. Увидимся в отеле. Может, пообедаем вместе?
– Ну конечно. – Она помахала ему, когда он вышел, и осталась сидеть спиной к окну, с ее застывшего лица исчезло всякое выражение.

***

Пройдя сотню метров, доктор Сандерс вновь заметил священника. Бальтус как раз добрался до рыночных прилавков и двинулся меж рядов, оглядываясь налево и направо, словно в поисках кого‑то. Сандерс, не приближаясь, шел за ним следом. Рынок был почти пуст, и он решил немного понаблюдать за священником, прежде чем подойти к нему. Раз за разом, когда отец Бальтус оглядывался вокруг, Сандерс видел его тощее лицо; тонкий нос скептически задирался кверху, словно священник всматривался во что‑то поверх голов местных женщин.
Доктор Сандерс разглядывал прилавки, время от времени останавливаясь, чтобы оценить резные статуэтки и прочие диковины. Местные умельцы вовсю использовали отходы с рудников в Монт‑Ройяле, и резьба по тиковому дереву и слоновой кости была сплошь и рядом изукрашена осколками кальцита и плавикового шпата из отработанных пород; из них были виртуозно сделаны крохотные короны и ожерелья статуэток. Многие фигурки были целиком вырезаны из отбракованных кусков нефрита и янтаря, причем скульпторы отказались от всяких претензий на верность христианским художественным канонам и изготовляли присевших враскорячку идолов с отвисшими животами и гримасничающими физиономиями.
Не выпуская из поля зрения отца Бальтуса, доктор Сандерс осмотрел большую статуэтку местного божества, глаза которой были сделаны из двух светящихся под лучами солнца кристаллов фторида кальция. Кивнув хозяйке прилавка, он похвалил ее товар. Стремясь не упустить свой шанс, та широко улыбнулась в ответ и отбросила в сторону выцветшую ситцевую занавеску, прикрывавшую заднюю часть прилавка.
– Ох, ну и красота! – доктор Сандерс потянулся было вперед, чтобы взять открывшееся его взору украшение, но женщина оттолкнула его руку. Сверкая в солнечных лучах, на низеньком прилавке покоилось нечто похожее на огромную кристаллическую орхидею, вырезанную из какого‑то похожего на кварц камня. Досконально воспроизведен, а потом погружен в кристаллическое основание был целиком весь цветок, словно кто‑то чудом поместил внутрь громадной хрустальной подвески живое растение. Внутренние грани кварца были обработаны с потрясающим мастерством, благодаря чему изображения орхидеи отражались друг от друга, словно преломленные хитросплетением призм. Стоило доктору Сандерсу качнуть головой, как из драгоценности хлынул настоящий фонтан света.
Сандерс полез в карман за бумажником, но женщина снова улыбнулась и совсем отбросила занавеску, открыв его взору еще несколько украшений. По соседству с орхидеей лежала розетка прикрепленных к веточке листьев, все это было вырезано из прозрачного камня, напоминающего нефрит. Каждый лист был скопирован с изысканнейшим мастерством, а прожилки образовывали внутри кристалла тонкую арабеску. Веточка с семью листьями, правдоподобнейшим образом воспроизведенная со всеми своими нераспустившимися почками и мельчайшими изгибами самого побега, казалась творением какого‑нибудь средневекового японского ювелира, а не грубой и тяжеловесной африканской скульптурой.
За веточкой расположилось нечто еще более причудливое – резной древесный гриб, напоминавший огромную губку из самоцветов. И гриб, и розетка листьев сверкали десятками собственных изображений, преломленных в гранях обрамлявших их кристаллов. Наклонившись, доктор Сандерс заслонил собой солнце, но свет в украшениях продолжал искриться по‑прежнему, будто из какого‑то внутреннего источника.
Не успел он открыть бумажник, как где‑то неподалеку раздался крик. Что‑то случилось у одного из прилавков. Продавцы разбегались во все стороны, громко вопила какая‑то женщина. А над всем этим возвышался отец Бальтус, распахнув, словно крылья, черные полы сутаны и воздев вверх руки, будто он в них что‑то держал.
– Подождите меня! – крикнул Сандерс через плечо продавщице, но она уже прикрыла свою выставку, убрав поддон с фигурками с глаз долой, и теперь запихивала его подальше среди наваленных за прилавком кип пальмовых листьев и корзин с молотым какао.
Забыв про нее, Сандерс бросился через толпу к отцу Бальтусу. Священник стоял теперь в гордом одиночестве, окруженный кольцом зевак, и сжимал в воздетых руках большое резное распятие местной работы. Выставив его над головой словно меч, он размахивал им налево и направо, будто подавая флажками сигналы какой‑то далекой горной вершине. И через каждые несколько секунд он останавливался, опуская свое орудие, и осматривал его; его худое в бисеринках пота лицо при этом напрягалось.
Статуэтка, грубое подобие только что увиденной Сандерсом драгоценной орхидеи, была вырезана из бледно‑желтого драгоценного камня, схожего с хризолитом, и представляла собой распростертую фигурку Христа, врезанную в обрамление из призматического кварца. Пока священник размахивал статуэткой в воздухе, потрясая ею в припадке гнева, кристаллы, казалось, оплавлялись и таяли, свет изливался из них, как из пылающей свечи.
– Бальтус!..
Доктор Сандерс проталкивался сквозь толпу глазеющих на священника зевак. Люди были лишь отчасти заинтересованы происходящим, не забывая поглядывать, не объявится ли полиция, словно осознавали собственную сопричастность какому‑то акту lese‑majeste, за который и карал сейчас отец Бальтус. Священник не обращал на них внимания и продолжал трясти статуэткой, потом опустил ее и ощупал кристаллическую поверхность.
– Бальтус, в чем дело?.. – начал было Сандерс, но священник оттолкнул его в сторону. Крутя распятие, словно пропеллер, он следил, как изливается наружу его свет, всецело поглощенный изгнанием тех сил, которые, как он считал, в нем находятся.
Предупреждающе вскрикнул один из торговцев, и доктор Сандерс увидел, как издалека к месту происшествия приближается местный сержант полиции. Толпа немедленно начала рассеиваться. Тяжело дыша, отец Бальтус опустил один конец распятия на землю. По‑прежнему сжимая его в руках, будто затупившийся меч, он смотрел вниз, на тусклую поверхность креста. Кристаллические ножны будто растаяли в воздухе.
– Непотребство, непотребство… – бормотал священник доктору Сандерсу, когда тот схватил его за руку и потащил за собой мимо прилавков. Приостановившись, Сандерс отбросил распятие на покрывавший прилавок его владельца голубой чехол. Крест, сделанный из какой‑то полированной древесины, на ощупь походил на сосульку. Вытащив из бумажника пятифранковую купюру, Сандерс сунул ее продавцу и подтолкнул отца Бальтуса вперед. Священник уставился в небо – и на далекий лес, маячивший за рынком. В глубине, между могучих сучьев, листья мерцали тем же резким светом, которым только что пылал крест.
– Вы что, не понимаете?.. – у причала Сандерс схватил отца Бальтуса за руку. Бледная ладонь священника оказалась столько же ледяной, как и распятие. – Это же своего рода хвала. В этом не было никакого кощунства – вы же в своей жизни видели множество украшенных драгоценностями крестов.
Священник, похоже, наконец узнал Сандерса. Повернув к нему узкое лицо, он пристально уставился на доктора и выдернул свою руку:
– Вы ничего не понимаете, доктор! Этот крест отнюдь не драгоценность!
Доктор Сандерс стоял и смотрел, как он уходит: голова и плечи словно застыли в ярости самодовольной гордыни, изящные кисти рук раздраженно переплелись за спиной, словно потревоженные змеи.

***

Ближе к вечеру, когда они с Луизой Пере обедали в безлюдном отеле, доктор Сандерс сказал:
– Не знаю, каковы мотивы преподобного отца, но уверен, что церковное начальство их бы не одобрило.
– Вы думаете, он мог… переметнуться? – спросила Луиза.
– Это, пожалуй, слишком сильно сказано, – рассмеявшись, ответил Сандерс. – Но я подозреваю, что, если говорить в терминах его профессии, он скорее пытался подтвердить свои сомнения, а не умерить их. Этот крест на рынке поверг его в неистовство – он буквально пытался вытрясти из него душу.
– Но почему? Я же видела всю эту местную резьбу – красиво, но достаточно заурядно.
– Нет, Луиза. В этом‑то все и дело. Как хорошо известно Бальтусу, она совсем не заурядна. Что‑то связано с испускаемым этими фигурками светом – у меня не было возможности присмотреться к ним повнимательнее, но кажется, что исходит он изнутри, а не от солнца. Резкий, насыщенный свет, какой вы можете увидеть в Порт‑Матарре повсюду.
– Я знаю, – рука Луизы потянулась к темным очкам, лежавшим рядом с ее тарелкой – в пределах досягаемости, словно некий могущественный талисман. Время от времени она непроизвольно складывала и вновь раскрывала их. – Когда впервые попадаешь сюда, все кажется темным, но потом смотришь на лес и видишь, что среди листьев горят звезды. – Она постучала ногтем по очкам. – Вот почему я ношу их, доктор.
– Серьезно? – Взяв очки, Сандерс покрутил их в воздухе. Он не был уверен, что видел когда‑либо такие большие очки: каждое стекло в диаметре около трех дюймов. – Где вы их раздобыли? Они чудовищны; они, Луиза, делят ваше лицо на две половины.
Луиза пожала плечами. Нервно закурила сигарету.
– Сегодня двадцать первое марта, доктор, весеннее равноденствие.
– Равноденствие? Да, конечно, солнце пересекает экватор, и день равен ночи… – Сандерс задумался. Повсюду вокруг них в Порт‑Матарре царило, казалось, это разделение на свет и тьму; оно проявлялось и в контрасте между белым костюмом Вентресса и черной сутаной Бальтуса, и в белизне галерей с тенями в нишах, и даже в его мыслях о Сюзанне Клэр, темном двойнике молодой женщины, не спускающей с него своего искреннего взгляда.
– По крайней мере, вы можете, доктор, выбрать что‑то одно. Не осталось ничего размытого или серого. – Она наклонилась вперед. – Почему вы приехали в Порт‑Матарре? Вы и вправду разыскиваете своих друзей?
Сандерс отвел глаза:
– Слишком сложно объяснить. Я… – Он колебался, не довериться ли ей, затем с трудом взял себя в руки. Выпрямившись, коснулся ее руки: – Послушайте, завтра надо попробовать нанять машину или лодку. Если сделать это в складчину, мы сможем дольше пробыть в Монт‑Ройяле.
– Охотно отправлюсь вместе с вами. А вы считаете, это не опасно?
– Сейчас – нет. Что бы там ни думала полиция, уверен, дело тут не в вирусе. – Он ощутил под рукой изумруд в золоченом кольце на пальце у Луизы и добавил: – Я, в некотором роде, почти эксперт в этих вопросах.
Не убирая руки, Луиза спокойно произнесла:
– Не сомневаюсь, доктор. Я переговорила сегодня днем со стюардом на пароходе. – Потом добавила. – Повар моей тетушки сейчас на попечении вашего лепрозория. 
Сандерс заколебался:
– Луиза, это не мой  лепрозорий. Не думайте, что я не мыслю своей жизни без него. Как вы сказали, у нас теперь, быть может, есть четкий выбор.
Они допили кофе. Сандерс встал и взял Луизу за руку. Видимо, из‑за ее сходства с Сюзанной ему казалось, что он понимает язык ее движений, когда она касалась его бедром или плечом, – словно уже начинала возрождаться новая версия привычной близости. Луиза избегала встречаться с ним глазами, но и не отстранялась от него, пока они проходили между столиками.
Они вышли в пустой холл. Клерк, сидя за своей конторкой, спал, свесив голову на крохотный внутренний коммутатор. Слева от них в мутном свете тускло поблескивали латунные перила лестницы, вялые ветви высаженных в кадки пальм свешивали свои листья к стертым мраморным ступенькам. Все еще сжимая полную руку Луизы и чувствуя ее прохладные пальцы у себя на руке, он выглянул из двери наружу. Его глаза скользнули по башмакам и брюкам прислонившегося к колонне в тени галереи мужчины.
– Слишком поздно идти куда‑либо, – сказала Луиза. Сандерс перевел на нее взгляд и вдруг осознал, что на этот раз и вся инерция сексуальных условностей, и собственное его нежелание интимной близости с кем бы то ни было ни с того ни с сего рассеялись. Вдобавок он чувствовал, что за прошедший день двойственная атмосфера опустевшего Порт‑Матарре неведомо как привела их к ключевой точке, на самую ось равновесия между темными и светлыми тенями равноденствия. В подобные моменты – в мгновения достигнутого равновесия – возможен любой поступок.
Когда они подошли к дверям его номера, Луиза высвободила свою руку и шагнула в полумрак комнаты. Войдя следом, Сандерс закрыл за собой дверь. Луиза повернулась к нему; бледное сияние неоновой вывески, пробивавшееся снаружи, освещало половину ее лица и рот. Очки упали на пол, когда их руки соприкоснулись, и Сандерс обнял ее, освободившись на какое‑то время от Сюзанны Клэр и ее темного лика, словно тусклый фонарь маячившего у него перед глазами.

***

Вскоре после полуночи раскинувшийся на своей кровати Сандерс внезапно проснулся, почувствовав, как Луиза трогает его за плечо.
– Луиза?.. – Он потянулся и обнял ее за талию, но она высвободилась из его рук. – В чем дело?
– Окно. Подойди, взгляни на юго‑восток.
– Что?.. – Сандерс всмотрелся в ее серьезное лицо; освещенное лунным светом, оно указывало ему в сторону окна. – Сейчас, Луиза…
Она ждала у кровати, пока он пройдет по выгоревшему коврику и отодвинет противомоскитную сетку. Взглянув вверх, он всмотрелся в усыпанное звездами небо. Прямо перед собой в сорока пяти градусах над горизонтом он отыскал созвездия Тельца и Ориона. Мимо них двигалось какое‑то светило немыслимой величины, отбрасывая перед собой пышную корону света и затмевая на своем пути меньшие звезды. В первый миг Сандерс не узнал в ней спутник серии «Эхо». Яркость его возросла по меньшей мере десятикратно, превратив ничтожную булавочную головку света, столько лет добросовестно бороздившую ночное небо, в сверкающее светило, уступающее яркостью только Луне.
По всей Африке, от Либерийского побережья до берегов Красного моря, теперь был виден этот огромный светильник, горящий тем же самым светом, который сегодня днем поразил Сандерса внутри удивительных кристаллических цветов.
С сомнением подумав, что спутник мог потерять герметичность и обрасти алюминиевым облаком, превратившимся в своего рода зеркало, доктор Сандерс наблюдал, как сверкающая сфера движется на юго‑восток. Когда ее свет померк, темный полог леса засверкал миллионами светящихся точек. Рядом с Сандерсом в обрамлении бриллиантов сияло белое тело Луизы; внизу, словно спинка спящей змеи, поблескивала черная поверхность реки.

Мулат на мостках

В темноте истертые колонны галереи, словно бледные призраки, отступали к восточной окраине города, осеняемые сверху безмолвным лесным пологом. Сандерс остановился у самого входа в отель, предоставив ночному ветерку играть своим измятым костюмом. Слабый запах духов Луизы все еще держался у него на лице и руках. Он вышел на дорогу и посмотрел вверх на окно своей комнаты. Встревоженный зрелищем пересекавшего ночное небо спутника, словно предупреждающего о чем‑то, Сандерс покинул свой узкий, с высоким потолком, гостиничный номер и решил немного прогуляться. Пока он шагал вдоль по галерее в сторону реки, то и дело минуя очередного аборигена, спящего, свернувшись калачиком, в гнезде из гофрированной бумаги, мысли его кружили вокруг Луизы с ее живой улыбкой, нервными руками и одержимостью темными очками. Впервые он почувствовал себя до конца убежденным в полной реальности самого Порт‑Матарре. Уже поблекли его воспоминания о лепрозории и Сюзанне Клэр. Кое в чем лишилось смысла само путешествие в Монт‑Ройяль. Уж всяко разумнее было бы вернуться с Луизой в Форт‑Изабель и попытаться там заново обустроить свою жизнь, основываясь на отношениях с ней, а не с Сюзанной.
Однако потребность найти Сюзанну Клэр, чье далекое присутствие, словно таящее в себе угрозу светило, нависло над джунглями где‑то в районе Монт‑Ройяля, не исчезла. Да и у Луизы, как он чувствовал, тоже были другие заботы. Она рассказала ему кое‑что о своем неспокойном прошлом, о детстве в одной из французских общин в Конго, об унижении, которое она перенесла позже, во время восстания за независимость против центрального правительства, когда ее и еще нескольких журналистов схватила мятежная жандармерия в восставшей провинции Катанга. Для Луизы, как и для него самого, Порт‑Матарре с его выхолощенным светом был нейтральной точкой, мертвой зоной на африканском экваторе, куда занесло их обоих. Тем не менее, вовсе не обязательно что‑либо свершившееся здесь – между ними или с кем‑то еще – должно было иметь далеко идущие последствия.
В конце улицы, напротив освещенных окон почти пустой префектуры, Сандерс повернул направо и зашагал вдоль реки в сторону местного рынка. Пароход уже отбыл в Либревиль, и главный причал опустел, маячили только корпуса четырех десантных катеров, пришвартованных парами. За рынком, ниже по течению, раскинулась гавань для местных суденышек – целый лабиринт крохотных причалов и шатких мостков. Этот плавучий лачужный городок, насчитывающий сотни две лодок и плотов, по ночам служил приютом торговцам с рынка. Кое‑где в железных очагах, установленных прямо на палубе, полыхало пламя, освещая спальные кабинки под причудливо изогнутыми крышами из листьев местных пальм. Один, от силы два человека сидели на перекинутых над лодками мостках, да еще в конце первого причала виднелась горстка игроков в кости; в остальном же плавучий лагерь хранил безмолвие, а спрятанные здесь ювелирные изделия скрывала тьма.
Бар, в который они заходили с Луизой днем, был еще открыт. В аллее напротив входа два африканских юноши в голубых джинсах бездельничали у заброшенного автомобиля; один из них оседлал капот и прислонился к ветровому стеклу. С подчеркнутым безразличием они смотрели, как Сандерс входит в бар.
Внутри почти никого не было. В дальнем углу европеец – управляющий на одной из плантаций – и один из его подчиненных, надсмотрщик из африканцев, беседовали с двумя местными торговцами‑полукровками. Сандерс отнес свою порцию виски в кабинку у окна и глянул на реку, прикидывая, когда спутник пролетит во второй раз.
Он опять задумался о ювелирных изделиях, которые увидел днем на рынке, когда кто‑то коснулся его плеча и пробормотал:
– Доктор Сандерс? Так поздно, а вы еще не спите?
Сандерс обернулся и обнаружил маленькую фигурку, облаченную в неизменный белый костюм. Вентресс смотрел на него сверху вниз со своей обычной иронической улыбкой. Вспомнив их вчерашнюю стычку, Сандерс сказал:
– Нет, Вентресс, для меня это уже утро. Я на день впереди вас.
Вентресс с готовностью кивнул, будто обрадованный, что Сандерс в чем‑то добился над ним преимущества, пусть даже только на словах. Хотя Вентресс и стоял, Сандерсу показалось, что в своей тщательно застегнутой на узкой груди куртке он как‑то сжался, уменьшился в размерах.
– Это хорошо, Сандерс, это очень хорошо, – Вентресс скользнул взглядом по соседним пустым кабинкам. – Вы разрешите, я посижу минутку с вами?
– Ну… – Сандерс и не пытался казаться любезным. Инцидент с пистолетом напомнил ему, что за каждым поступком Вентресса стоит голый расчет. После нескольких часов, проведенных с Луизой, менее всего ему хотелось находиться в компании Вентресса с его перепадами настроения. – Не могли бы вы…
– Дорогой Сандерс, не вздумайте беспокоиться! Я постою. – Не обращая внимания на то, что Сандерс наполовину отвернулся от него, Вентресс продолжал: – У вас хорошее чутье, доктор. Ночью в Порт‑Матарре куда интересней, чем днем. Не так ли?
При этих словах Сандерс оглянулся, не вполне понимая, что имеет в виду Вентресс. Человек, наблюдавший с противоположной галереи, как они с Луизой поднимались по лестнице, вполне мог оказаться Вентрессом.
– В общем‑то…
– Астрономия не относится, случайно, к вашим увлечениям? – спросил Вентресс. Он нагнулся над столом с насмешливой улыбкой.
– Спутник я видел, если вы клоните к этому, – сказал Сандерс– Скажите, вы можете объяснить это неожиданное увеличение размеров?
Вентресс глубокомысленно кивнул:
– Вопрос что надо, доктор. Чтобы на него ответить, мне понадобилось бы – боюсь, буквально – все на свете время…
Прежде чем Сандерс мог его переспросить, отворилась дверь и вошел один из африканских юношей, которых он видел у машины. Обменявшись с Вентрессом быстрым взглядом, он выскользнул обратно за дверь.
Коротко поклонившись Сандерсу, Вентресс повернулся и вытащил из кабинки у доктора за спиной свой чемодан из крокодиловой кожи. Перед тем как выйти из бара, он на миг задержался и шепнул Сандерсу:
– Все на свете время… не забудьте, доктор!
Гадая, на что же Вентресс намекал всеми этими загадками, доктор Сандерс допил виски. Белая фигура Вентресса с чемоданом в руке исчезла в темноте неподалеку от причала, где прежде растворились силуэты быстро вышагивающих африканцев.
Сандерс решил дать ему пять минут форы, заключив, что Вентресс, должно быть, собирается отбыть на лодке – украденной либо нанятой – в Монт‑Ройяль. Хотя он и собирался вскоре отправиться туда следом за ним, доктор все же был доволен, что остается в Порт‑Матарре один. Каким‑то образом присутствие Вентресса добавляло совершенно излишний элемент случайности в и без того запутанный узор из арок и теней; все это походило на шахматную партию, в которой оба игрока подозревают, что на доске имеется еще и какая‑то невидимая для них фигура.
Проходя мимо брошенного автомобиля, Сандерс заметил какое‑то волнение в центре плавучего городка.
Многие огни к этому времени уже потухли. Другие же как раз сейчас разгорались, и отсветы пламени плясали в потревоженной воде, вторившей движениям лодок. Настеленные сверху доски, крест‑накрест пересекавшие весь причал, раскачивались под тяжестью бегущих людей, один за другим перепрыгивавших, хватаясь за перила, с мостка на мосток.
Сандерс подошел поближе к кромке воды и тут заметил белую фигурку Вентресса, мечущуюся в самой голове погони. Вентресс крикнул что‑то юноше с его чемоданом в руках – африканец опережал Вентресса метров на десять. Высокий бритоголовый мулат в военного покроя рубахе цвета хаки карабкался им навстречу, зажав в покрытой шрамами руке обрезок тяжелого шланга. За спиной у Вентресса двое мужчин в темных свитерах сбили с ног второго парня. У них в руках сверкали ножи, и юноша, попытавшись их лягнуть, юркнул с мостков вниз, словно рыба, которую собирались потрошить. Он упал в какую‑то лодку, одна штанина его джинсов была распорота до самого бедра. Зажимая рукой кровоточащую рану на ноге, он с трудом выбрался через соседнюю лодку на причал и бросился наутек среди тюков с какао.
На мостках снова закричал Вентресс, и второй юноша, успев поднять чемодан, замахнулся им на мулата, целившего своим шлангом ему в голову. Швырнув вперед чемодан, юноша скользнул под перила и спрыгнул во второй считая от причала ряд лодок, снеся при этом пальмовую крышу. Рухнул весь навес, и в одной куче оказались одеяла и перевернутые вверх дном канистры и бидоны с бензином. Ярко вспыхнули в свете огней с других лодок припрятанные кристаллы самоцветов.
Пока ряды лодок не спеша соскальзывали с привязи, Сандерс, глядя на отражения сверкающих драгоценностей в потревоженной воде гавани, услышал, как оглушительный грохот пистолетного выстрела перекрыл вдруг весь шум. С пистолетом в руке Вентресс припал к мосткам. Он еще раз выстрелил в мулата с его импровизированной резиновой дубинкой. Стоило мулату податься по сходням назад, к пристани, как Вентресс бросил через плечо взгляд на двоих африканцев позади него: оба замерли, припав к поручням, их темные тела почти растворились в окружающей тьме. Засунув пистолет в кобуру, Вентресс перевалился через край настила и спрыгнул на палубу находившейся внизу лодки.
Не обращая никакого внимания на ее хозяина, крохотного седого африканца, пытающегося собрать разбросанную по всему кокпиту охапку драгоценных листьев, Вентресс поставил на попа козлы, служившие стропилами для кровли‑одеяла. Оба его помощника затерялись где‑то среди лодок, зажатых между двумя следующими причалами, но Вентресс, казалось, стремился лишь к одному: найти свой чемодан. Перебираясь с лодки на лодку, он решительно опрокидывал ситцевые тенты, отпугивая их владельцев пистолетом. Когда он переходил на следующую лодку, то оставлял за собой кильватерный след из самоцветов. Блистающие камни высвечивали на мостках силуэты троих мужчин.
Отказавшись от поисков чемодана, Вентресс принялся проталкиваться сквозь толпу рыночных торговцев. Взобрался на причал. На дальнем его конце покачивалась небольшая моторная лодка, привязанная к свае веревкой. К ней‑то и направился Вентресс; он отвязал веревку и забрался в лодку. Чуть поколдовав над рычагами управления, он запустил мотор, вой которого заглушил остальной шум. Буквально через секунду рундук на носу лодки расколол оглушительный взрыв, и в ночной воздух взметнулся неистовый огненный гейзер. Вентресса отшвырнуло прямо на румпель; подняв глаза, он смотрел, как пламя прожигает себе путь сквозь палубу перед вдребезги разбитым ветровым стеклом. Когда лодку стало сносить обратно вдоль причала, ему удалось собраться и перепрыгнуть на держащийся на плаву остов ящика, используемый в качестве сходней.
Растолкав нескольких наблюдавших за происходящим с берега африканцев, Сандерс взобрался на причал и бросился к Вентрессу. Потрясенный взрывом, человечек в белом костюме так и не заметил смутных очертаний большого прогулочного катера, застывшего метрах в двадцати от пирса. Стоя за штурвалом на капитанском мостике, за развернувшейся среди лодок погоней с него наблюдал высокий, широкоплечий мужчина в темной одежде, его длинное лицо наполовину скрывала радиомачта. Под ним на палубе располагалось нечто напоминающее стартовую пушку яхт‑клуба, на свету блестел ее короткий гладкий ствол. Горящую моторку между тем вынесло уже за пирс, пламя постепенно угасало, и катер вместе со своим соглядатаем‑хозяином вновь погрузился во тьму.
Вдруг Сандерс увидел, как с мостков на причал свернул бритоголовый мулат. Он выбросил свою дубинку, и в его громадной руке теперь поблескивало тонкое серебристое лезвие. Он крался сзади к Вентрессу, пока тот, оцепенев, сидел на краю причала и глядел, как догорающую моторку сносит на мель.
– Вентресс! – отчаянно бросившись вперед, Сандерс нагнал мулата и с разбегу сшиб его с ног. С быстротой змеи мулат восстановил равновесие, одновременно с разворота ударив Сандерса прямо в грудь своей бритой головой. Он нагнулся, чтобы подобрать нож, и его поблескивавшие белками глаза перебегали с Вентресса на доктора и обратно, не зная, на ком остановиться.
На берегу в ста ярдах от них в небо над гаванью вдруг взвилась сигнальная ракета. Тускло блестя, она сгорела, распространяя вокруг приглушенный свет. Над складами разнесся вой сирены. У следующего пирса остановился полицейский грузовик, и его фары высветили и расцветили остатки кристаллических драгоценностей, еще не спрятанные под навесами. Горящая моторка налетела на одну из опор мостков, и просмоленное дерево тут же вспыхнуло, пламя устремилось на сухую обшивку настила.
Сандерс лягнул мулата, затем отодрал от настила каким‑то чудом державшуюся доску. Мулат уставился на полицейский грузовик. Он подхватил нож и бросился мимо Сандерса вдоль по пирсу, чтобы нырнуть с него в воду среди лодок на дальней стороне.
– Вентресс? – Сандерс опустился рядом с ним на колени и стряхнул с ткани его костюма тлеющие угольки. – Вы можете идти? Полиция уже здесь.
Вентресс встал, его глаза прояснились. Скрытое бородкой, лицо его казалось совершенно отрешенным. Он, похоже, не представлял, что произошло, и цеплялся за руку Сандерса, словно подслеповатый старик.
С реки у них за спиной донесся приглушенный рев, и белая вода вскипела за кормой затаившегося катера. Когда катер начал удаляться, Вентресс вдруг очнулся, он бросился бегом по причалу, все еще держа Сандерса за руку, но на сей раз словно ведя его.
– Пригните голову, доктор! Нам нельзя здесь оставаться!
Сам он крутил головой налево и направо, приглядываясь к горящему настилу, который начал рушиться в воду. Когда они добрались до берега и миновали небольшую толпу, собравшуюся на откосе, он обернулся к Сандерсу:
– Благодарю вас, доктор. Я сам почти что выпал там из времени.
Прежде чем Сандерс мог ответить, Вентресс рванулся прочь между рядов цистерн с бензином, стоявших у входа в один из складов. Сандерс бросился следом и успел заметить, как Вентресс исчез за брошенным автомобилем.
Огни в гавани гасли сами собой. Обгоревшие доски тлели и дымились в темном воздухе. Полицейские разошлись по уцелевшим мосткам и обрубали своими мачете дымящиеся участки, скидывая их прямо в воду, снизу что‑то кричали рыночные торговцы, спешно отгоняя в сторону свои лодки.
Сандерс отправился обратно в отель, избегая галерей. Потревоженные суматохой нищие, проснувшись, сидели в своих картонных коконах и канючили, когда он проходил мимо, у него денег; их глаза сверкали во тьме среди колонн.
Луиза вернулась в свою комнату. Выключив свет, Сандерс уселся на стул у самого окна. Последние следы запаха духов Луизы растаяли в воздухе, пока он наблюдал, как над далекими холмами Монт‑Ройяля занимается заря, освещая серпантин речного русла – словно выдавая тайный путь.

Утопленник

На следующее утро из реки в Порт‑Матарре выловили тело утопленника. Вскоре после десяти доктор Сандерс и Луиза Пере отправились в гавань по соседству с рынком, надеясь нанять кого‑нибудь из лодочников, чтобы добраться до Монт‑Ройяля. Гавань сильно опустела, почти все суденышки перекочевали к противоположному берегу, где были разбросаны какие‑то поселения. Обломки мостков лежали в воде, напоминая полузатонувшие скелеты ящериц, пара‑другая рыбаков копошились в их чреве.
На рынке все было тихо, то ли из‑за ночных событий, то ли потому, что выходка отца Бальтуса с драгоценным распятием отбила у торговцев местными диковинками охоту выставлять свой товар напоказ.
Хотя ночью джунгли сияли мириадами огней, днем они вновь стали мрачными и темными, словно растения в это время аккумулировали энергию солнца. Неотступное ощущение пропитывающей все тревоги убеждало Сандерса в необходимости как можно скорее отправиться с Луизой в Монт‑Ройяль. По дороге он высматривал мулата и двух его приспешников. Как бы там ни было, по размаху нападения на Вентресса – вне всякого сомнения, вооруженный прогулочный катер и его бдительный рулевой тоже являлись какой‑то частью замышлявшегося убийства – Сандерс склонен был считать, что неудавшиеся убийцы находятся вне досягаемости полиции.
На всем коротком пути из отеля Сандерс невольно ожидал, что вот‑вот услышит из затененной галереи знакомый шепоток Вентресса, но того и след простыл. Сколь невероятным бы это ни казалось, но однообразная тяжесть света над Порт‑Матарре убеждала Сандерса, что облаченная в белое фигура уже покинула город.
Он показал Луизе груду обломков, оставшуюся от мостков, и обгоревший остов моторной лодки, вынесенный течением на отмель; описал нападение мулата и его подручных.
– Может, он пытался украсть из лодок эти самые драгоценности? – предположила Луиза. – А они, должно быть, просто себя защищали.
– Нет, тут все не так просто: мулат охотился за Вентрессом. Если бы не подоспела полиция, мы бы оба оказались на дне реки.
– Ужас! А ты‑то тут при чем? – Луиза взяла его за руку, будто испытывая сомнения в физической подлинности Сандерса на фоне остальных неопределенностей в Порт‑Матарре. – Но с чего бы кому‑то на него нападать?
– Понятия не имею. А ты ничего про Вентресса не слышала?
– Нет, почти все время я потратила на тебя. Я даже и не видела маленького бородатого человечка. По твоим словам, такая зловещая личность…
Сандерс не удержался от смеха. Обняв ее за плечи, он сказал:
– Милая Луиза, у тебя комплекс Синей Бороды – как, впрочем, и у всех женщин. По правде говоря, в Вентрессе нет ну ничего зловещего. Напротив, он скорее и наивен, и раним…
– Наверное, как и Синяя Борода?
– Ну не совсем. Но то, как он все время говорит загадками… будто боится выдать себя. Мне кажется, он знает что‑то об этой кристаллизации.
– Но почему он не сказал тогда тебе все начистоту? Это же не имеет отношения лично к нему?
Сандерс помолчал, глядя на солнечные очки, которые Луиза продолжала держать в руке.
– Разве не так обстоит дело и со всеми нами, Луиза? Мы отбрасываем в Порт‑Матарре не только черные, но и белые тени; почему – одному Богу известно. И все же в одном я уверен: этот процесс не таит непосредственной физической угрозы, иначе бы Вентресс меня предупредил. А так он, скорее, поддерживал меня в намерении попасть в Монт‑Ройяль.
Луиза пожала плечами:
– Быть может, ему выгодно, чтобы ты оказался там.
– Возможно…
Они миновали главный причал туземной гавани, и, остановившись, Сандерс пустился в переговоры с несколькими полукровками, чьи рыбачьи лодки стояли вдоль берега. Стоило ему упомянуть Монт‑Ройяль, как они закачали головами, да и сам их вид не внушал никакого доверия.
Он догнал Луизу:
– Без толку. Все равно это не то, что нужно.
– А там что, паром? – Луиза показала туда, где в сотне ярдов от них горстка людей замерла у самой кромки воды рядом со сходнями. Двое мужчин подгоняли к ним шестами длинный челнок.
Подойдя ближе, Луиза и Сандерс увидели, что лодочники пригнали с собой и всплывшее тело утопленника.
Зеваки чуть подались назад, когда тело вытолкнули шестами на отмель. Чуть погодя кто‑то шагнул вперед и вытянул его на покрытый влажным илом берег. Несколько мгновений все не отрываясь смотрели на тело, пока мутная вода ручьем сбегала с насквозь промокшей одежды и стекала с побелевших щек и глаз.
– Оох!.. – содрогнувшись, Луиза отвернулась и, спотыкаясь, отошла от кромки воды на несколько шагов. Доктор Сандерс нагнулся, чтобы осмотреть тело. Мускулистый светлокожий европеец лет тридцати, на теле не было заметно никаких следов насилия. Судя по тому, насколько сошла краска с кожаного ремня и ботинок, тело провело в воде четыре‑пять дней, и доктор удивился, что оно все еще не окоченело. Суставы и ткани сохранили податливость, кожа казалась прочной и чуть ли не теплой.
Но более всего привлекла его внимание – как, впрочем, и остальных зевак – правая рука мужчины. От локтя и до кончиков пальцев она оказалась заключенной в массу прозрачных кристаллов, сквозь которую в призматическом преломлении можно было рассмотреть с десяток многоцветных отражений руки и пальцев. Эта огромная драгоценная перчатка, словно парадный доспех испанского конкистадора, подсыхала на солнце, и ее кристаллы начинали светиться ярким, резким светом.
Доктор Сандерс оглянулся. Кто‑то еще присоединился к горстке зевак. Глядя на них сверху вниз, на берегу замер отец Бальтус. Его высокая фигура в свисающей с сутулых плеч черной сутане напоминала распустившего крылья гигантского стервятника. Глаза его впились в драгоценную руку мертвеца, уголок рта чуть подергивался от нервного тика, словно из подсознания священника выплескивался наружу какой‑то богохульный реквием по усопшему. Потом с видимым усилием отец Бальтус повернулся на каблуках и направился вдоль реки по направлению к городу.
Доктор Сандерс выпрямился, когда один из лодочников шагнул вперед. Пробравшись сквозь кольцо зевак, он направился к Луизе Пере:
– Это Андерсон? Тот американец? Ты же узнала его. Луиза покачала головой:
– Фотограф, Матье. Они уехали вместе. – С перекошенным лицом она взглянула на Сандерса. – А рука? Что случилось с ней? 
Сандерс отвел ее в сторонку от людей, глазевших, как из кристаллов наружу изливается свет. В пятидесяти ярдах от них отец Бальтус вышагивал мимо лодочного городка среди расступающихся перед ним рыбаков. Сандерс огляделся вокруг, пытаясь сориентироваться в происходящем.
– Пора, наконец, разобраться. Нужно где‑то раздобыть лодку.
Луиза копалась в сумке, выискивая в ней карандаш и блокнот.
– Эдвард, я думаю… я должна выйти из игры. Мне хотелось отправиться с тобой в Монт‑Ройяль, но теперь, с появлением этого покойника, дело принимает другой оборот.
– Луиза! – доктор Сандерс схватил ее за руку. Он уже чувствовал, как слабеют связывающие их физические узы, – Луиза смотрела только на распростертое на берегу тело, словно понимая, что ей вовсе незачем отправляться с Сандерсом в Монт‑Ройяль, а истинные мотивы его стремления подняться вверх по реке, его поиски окончательного расчета со всем тем, что, как ему казалось, воплощает Сюзанна Клэр, касаются его одного. Но Сандерс все равно чувствовал, что не может просто так отпустить ее. При всей хаотичности их отношений, это, по крайней мере, была некая альтернатива Сюзанне.
– Луиза, если нам не удастся уехать сегодня же утром, мы отсюда никогда не выберемся. Как только полиция обнаружит тело, они тут же выставят кордон вокруг всего Монт‑Ройяля, а может, и вокруг Порт‑Матарре тоже. – Он поколебался, потом добавил: – Этот человек пробыл в воде по меньшей мере дня четыре, его, наверное, несло вниз по течению от самого Монт‑Ройяля, и однако, умер он всего полчаса назад.
– Что ты говоришь?
– То, что слышишь. Он был еще теплым. Понимаешь, почему я говорю, что мы должны отправиться в Монт‑Ройяль немедленно? Нужные тебе сведения – там, и ты будешь первой…
Сандерс смолк, почувствовав, что кто‑то прислушивается к их разговору. Они шли по набережной, а в двадцати футах справа от них по воде медленно двигалась, не обгоняя их и не отставая, моторная лодка. Сандерс узнал красно‑желтый катерок, доставленный в Порт‑Матарре пароходом. Слегка придерживая рукой штурвал, им управлял бесшабашного вида мужчина с забавным симпатичным лицом. Он разглядывал доктора Сандерса со своего рода дружеским любопытством, словно прикидывая возможные плюсы и минусы от знакомства с ним.
Сандерс остановил Луизу. Рулевой заглушил мотор, и лодку по дуге понесло к берегу. Доктор спустился к воде по направлению к ней, оставив Луизу на набережной.
– Отличная у вас лодка, – сказал Сандерс рулевому. Высокий человек протестующе взмахнул рукой и приятельски улыбнулся Сандерсу.
– Рад, что вы оценили ее, доктор. – И, кивнув в сторону Луизы Пере, добавил: – Как погляжу, у вас хороший вкус.
– Это моя коллега, мадемуазель Пере. А меня сейчас весьма интересуют лодки. Вот ваша приплыла со мною на пароходе из Либревиля.
– Тогда вы и в самом деле знаете, доктор, что это, как вы сказали, отличное судно. Оно способно домчать вас до Монт‑Ройяля за четыре‑пять часов.
– В самом деле, замечательно. – Доктор Сандерс посмотрел на часы. – И сколько вы запросите за подобное путешествие, капитан…
– Арагон, – высокий человек вынул из‑за уха недокуренную манильскую сигару и показал ею на Луизу: – Для одного? Или для обоих?
– Доктор, – подала сверху голос все еще не уверенная Луиза, – я еще не решила…
– Для нас обоих, – сказал доктор Сандерс, отворачиваясь от молодой женщины. – Мы хотели бы отправиться прямо сегодня, скажем, через полчаса – если это возможно. Ну, так сколько?
Поторговавшись несколько минут, они наконец сговорились. Арагон запустил мотор и прокричал:
– Через час жду вас у следующего причала, доктор. Начнется прилив, половину расстояния нам будет с ним по пути.

***

В полдень, сложив свои чемоданы в рундук рядом с мотором, они двинулись вверх по реке на быстроходной лодке. Доктор Сандерс разместился рядом с Арагоном на переднем сиденье, а Луиза Пере, с развевающимися по ветру темными волосами, примостилась на маленьком сиденье сзади. Когда лодка в сопровождении радужных арок водяной пыли за кормой устремилась против течения на коричневой волне прилива, Сандерс почувствовал, как впервые с момента его прибытия отступает наполнившая Порт‑Матарре гнетущая тишина. Казалось, что и пустынные галереи, на которые они бросили последний взгляд, сворачивая в главное русло, и сумрачный лес отступают на задний план, становятся фоном, отделенные от них ревом и скоростью моторной лодки. Они миновали полицейский причал. Капрал и его подчиненные лениво смотрели, как они проносятся мимо на гребне пены. Мощный мотор приподнял судно высоко над волной, и Арагон, наклонившись вперед, следил, не попадется ли навстречу полузатонувшее бревно.
Кроме них на реке было всего несколько суденышек. Одна‑две местные шлюпки скользили у самого берега, наполовину скрывшись под нависающей листвой. В миле от Порт‑Матарре они миновали пристани, принадлежавшие владельцам плантаций какао. Пустые лихтеры застыли без присмотра под бездействующими кранами. Между рельсами узкоколейки пробились сорняки, начавшие уже карабкаться к кранам силосных башен. Сверху неподвижно нависал лес, и скорость и брызги воды казались доктору Сандерсу трюком иллюзиониста, результатом перебоев в работе неисправного затвора кинокамеры.
Спустя полчаса, когда они прошли уже десять миль в глубь материка и им предстояло расстаться с приливной волной, Арагон сбросил скорость, чтобы можно было всматриваться во встречные воды повнимательнее: ему то и дело приходилось огибать сносимые по течению деревья и большие куски коры. Время от времени попадались и секции пристаней, снесенные настойчивым течением. Река казалась пустынной, захламленной отходами обезлюдевших городов и деревень.
– Отличный корабль, капитан, – поздравил Арагона доктор Сандерс, пока тот перераспределял топливо в баках, чтобы сохранить остойчивость судна.
Арагон кивнул, выруливая мимо плывущих остатков какой‑то лачуги:
– Быстроходней полицейских катеров, доктор.
– Ну, это наверняка. А зачем он вам? Для контрабанды алмазов?
Повернув голову, Арагон пристально посмотрел на Сандерса. Несмотря на сдержанность доктора, Арагон, похоже, уже составил себе мнение о его характере. Он уныло пожал плечами:
– Так было задумано, но теперь, доктор, уже слишком поздно.
– Почему вы так говорите?
Арагон взглянул на темный лес, высасывающий из воздуха весь свет:
– Увидите, доктор. Скоро доберемся.

***

– Когда вы в последний раз были в Монт‑Ройяле, капитан? – спросил Сандерс. Он покосился на Луизу; чтобы услышать ответ Арагона, она наклонилась вперед, прижав волосы к щекам.
– Недель пять назад. Мою старую лодку конфисковала полиция.
– Вы не знаете, что там происходит? Они что, нашли новые залежи?
Арагон в ответ на это хмыкнул и пустил лодку прямо на большую белую птицу, сидевшую на плывущем перед ними бревне. С пронзительным криком птица поднялась в воздух прямо над их головами, неуклюже работая огромными крыльями, словно громоздкими веслами.
– Можно сказать и так, доктор. Но не в том смысле, который вы сюда вкладываете. – И прежде, чем Сандерс успел задать ему следующий вопрос, он добавил: – На самом деле я ничего не видел. Я был на реке, а дело было ночью.
– Вы видели сегодня утром в гавани утопленника? Прежде чем ответить, Арагон с полминуты помолчал.
Наконец он сказал:
– Эльдорадо, человек из золота и самоцветов, в панцире из алмазов. Такому концу многие бы позавидовали, доктор.
– Возможно. Он был другом мадемуазель Пере.
– Мадемуазель?.. – Состроив гримасу, Арагон придвинулся к рулю.

***

Около двух часов пополудни, пройдя примерно половину пути до Монт‑Ройяля, они встали у старого причала, выдававшегося далеко в реку рядом с заброшенной плантацией. Усевшись на нависающих над водой балках, они перекусили бутербродами с ветчиной, запивая их растворимым кофе. Ни вдоль берегов, ни среди монотонного течения не было видно никакого проблеска движения; Сандерсу начало казаться, что опустела вся округа.
Может быть, поэтому разговор между ними никак не клеился. Арагон уселся особняком, уставившись на бегущую мимо воду. Покатый лоб и худое лицо с выпирающими скулами на фоне плесов Порт‑Матарре делали его похожим на пирата, но здесь, окруженный со всех сторон гнетущими джунглями, он казался менее уверенным в себе и более походил на настороженного лесного проводника. Почему он решился взять Сандерса и Луизу в Монт‑Рояль, оставалось неясным, но доктор догадывался, что Арагона влекли туда мотивы столь же неопределенные, как и его самого.
Луиза тоже погрузилась в себя. Закурив после еды сигарету, она избегала взгляда Сандерса. Решив оставить ее наедине с собой, доктор побрел вдоль причала, пробираясь по изломанному настилу, и добрался до берега. Лес осаждал плантацию, и гигантские деревья безмолвно застыли ровными рядами, один темный гребень за другим.
Поодаль виднелась полуразрушенная усадьба, между стропил дворовых построек там и сям проросли ползучие растения. Папоротник заполонил весь садик у дома и добрался уже до самой его двери, захватив даже крыльцо. Стараясь не приближаться к этим мрачным развалинам, Сандерс обошел садик вокруг, ступая по белесому гравию дорожки. Он прошел мимо проволочного заграждения у теннисного корта, ячейки которого заполнили вьющиеся растения и мох, и добрался до высохшего бассейна с причудливо украшенным фонтаном.
Сандерс уселся на балюстраду и вынул пачку сигарет. Он по‑прежнему разглядывал усадьбу, когда через пару‑другую минут вдруг резко вздрогнул и выпрямился. Из верхнего окна дома на него смотрела высокая бледнокожая женщина в наброшенной на голову и плечи белой накидке, окруженная со всех сторон гирляндами темного плюща.
Отшвырнув сигарету, Сандерс бросился через папоротники к дому. Вскочив на крыльцо, он настежь распахнул покрытый пылью остов двери и устремился к широкой лестнице. Под его ногами то и дело прогибались мягкие, будто сделанные из бальзы, дощечки паркета, но мрамор ступеней оставался, как обычно, твердым. Мебель в доме не сохранилась. Он пересек пустую лестничную площадку и вошел в спальню, в окне которой видел женщину.
– Луиза!
Она со смехом обернулась к нему, и пышные остатки кружевных занавесок вывалились у нее из руки. Чуть тряхнув головой, она улыбнулась Сандерсу:
– Я тебя напугала? Извини.
– Луиза… ну что за глупости… – Он с трудом сдерживал себя, пока шок от узнавания не начал рассеиваться. – Как, черт побери, ты сюда забралась?
Луиза расхаживала по комнате, разглядывая пятна, оставшиеся от снятых картин, словно посетительница некой призрачной галереи.
– Пришла, естественно. – Обернувшись, она пристально посмотрела в лицо Сандерсу. – В чем дело? Я что, напомнила тебе кого‑то?
Сандерс подошел к ней:
– Может, и так. Луиза, все это достаточно тяжело и без розыгрышей.
– Я не собиралась тебя разыгрывать. – Она взяла его за руку, ее ироническая улыбка исчезла. – Эдвард, прости меня. Мне не стоило…
– Ничего, ничего. – Сандерс прижал ее лицо к своему плечу, от физического контакта с Луизой он приходил в себя. – Ради Бога, Луиза… Все пройдет, как только мы доберемся до Монт‑Ройяля, – а до тех пор у меня нет выбора.
– Ну конечно… – Она потянула его от окна. – Арагон… может нас здесь заметить.
У их ног на полу лежала кружевная занавеска, та самая накидка, которую Сандерс увидел, сидя в саду у пересохшего фонтана. Когда Луиза, держась за его руки, начала опускаться на нее, он покачал головой и отбросил ткань ногой в угол.

***

Позже, когда они возвращались к моторке, Арагон встретил их посреди причала.
– Пора отчаливать, доктор, – сказал он. – Лодка здесь на виду, а они иногда прочесывают реку.
– Ну конечно. А сколько всего солдат в районе Монт‑Ройяля? – спросил Сандерс.
– Четыре‑пять сотен. А может, и больше.
– Целый батальон? Да, немало. – Он предложил Арагону сигарету из своей пачки, а Луиза тем временем прошла вперед. – А вы были свидетелем случившегося в гавани Порт‑Матарре вчера ночью?
– Нет, я услышал об этом только утром… Эти лодки торговцев с рынка часто загораются.
– Возможно. Там было совершено нападение на человека, которого я знаю, европейца по имени Вентресс. – Он взглянул на Арагона. – И был еще большой прогулочный катер с пушкой на палубе. Вы не видели такого на реке?
На лице у Арагона ничего не отразилось. Он безразлично пожал плечами:
– Он, наверное, принадлежит одной из горнодобывающих компаний. А этого Вентресса я не встречал. – И прежде чем Сандерс успел произнести что‑то еще, он добавил: – Запомните, доктор, в Монт‑Ройяле многие заинтересованы в том, чтобы не дать людям войти в лес – или выйти из него.
– Догадываюсь. Между прочим, этот утопленник – ну, сегодня утром, в гавани, – когда вы его видели, он, часом, не лежал на плоту?
Арагон медленно затянулся сигаретой, с некоторым уважением наблюдая за Сандерсом:
– Хорошая догадка, доктор.
– А что касается этих светящихся лат, он что, был покрыт кристаллами с головы до ног?
Арагон криво улыбнулся, обнажив золотой зуб. Он постучал по нему ногтем:
– «Покрыт» – разве это слово здесь уместно? Мой зуб из золота целиком, доктор.
– Да, я понял. – Сандерс смотрел вниз, как коричневая вода ласкает балки причала. Луиза помахала ему из лодки, но он был слишком погружен в собственные мысли, чтобы ответить. – Понимаете, капитан, меня интересует, был ли этот человек, Матье, мертв, мертв в полном смысле этого слова, когда вы его видели. Если, скажем, во время волнения в гавани он упал с плота, но все же как‑то удерживался, цепляясь за него одной рукой, – это бы кое‑что объяснило. И имело бы весьма важные последствия. Вы понимаете, что я имею в виду?
Арагон курил, разглядывая отдыхающих на отмели в тени противоположного берега крокодилов. Потом выбросил в воду недокуренную сигарету.
– Думаю, нам пора отправляться в Монт‑Ройяль. Армия здесь не слишком‑то понятлива.
– Им и без того есть о чем подумать, но вы, возможно, правы. Мадемуазель Пере слышала, что сюда направляется специалист‑физик. Если так, он, может быть, сумеет предотвратить новые трагические случайности.
Перед самым отплытием Арагон повернулся к доктору Сандерсу и сказал:
– Я так и не понял, доктор, почему вы так стремитесь попасть в Монт‑Ройяль?
Замечание походило на своего рода извинение за былые подозрения, но Сандерс поймал себя на том, что смеется, чтобы скрыть замешательство. Пожав плечами, он сказал:
– В этом районе оказались двое из моих ближайших друзей, там же и американский коллега Луизы. Естественно, мы беспокоимся о них. Армия, разумеется, не преминет полностью изолировать весь район и посмотреть, что же там происходит. Вчера они грузили со складов в Порт‑Матарре колючую проволоку и ограждения. Для любого, кто окажется там, это будет все равно что вмерзнуть в ледник.

Хрустальный лес

Милях в пяти от Монт‑Ройяля река заметно сузилась, и берега ее разделяла теперь какая‑нибудь сотня ярдов. Арагон сбросил скорость до нескольких узлов, выруливая между плавучими островками мусора и стремясь избежать лиан, низко нависающих над водой повсюду, где к реке подступали высокие стены джунглей. Сидя на носу, доктор Сандерс вглядывался в лес, но огромные деревья оставались все так же темны и неподвижны.
Потом им попалось чуть более открытое место, подлесок на правом берегу был здесь частично вырублен, отчего и образовалась небольшая прогалина. В тот самый миг, когда доктор Сандерс показал на горстку заброшенных построек, прямо у них над головами лесной полог разразился жутким ревом, будто среди верхушек деревьев кто‑то запустил чудовищный мотор, – и через мгновение над деревьями пронесся вертолет.
Он тут же исчез из вида, только грохот мотора по‑прежнему звучал в листве. Немногочисленные птицы вспорхнули вверх и устремились прочь, в лесную чащу; лениво подремывавшие крокодилы погрузились в темную, настоянную на коре речную воду. Когда вертолет вновь завис в четверти мили у них по курсу, Арагон полностью выключил двигатель и начал править к берегу, но Сандерс покачал головой:
– Нам же ничто не мешает, капитан. Пешком через лес все равно не пробраться, так что чем дальше мы пройдем по реке, тем лучше.
И они поплыли прямо по фарватеру; вертолет же тем временем продолжал кружить у них над головой, то поднимаясь вверх на восемьсот‑девятьсот футов, словно для того, чтобы лучше обозреть извивы речного русла, то зависая над самой водой в каких‑то пятидесяти ярдах перед ними, едва не касаясь колесами поверхности воды. Потом он внезапно резко взмыл вверх и по широкой дуге скрылся за лесом.
После очередной излучины река вдруг расширилась в небольшую бухточку, а перед ними возникло протянувшееся поперек течения от одного берега до другого понтонное заграждение. Справа вдоль причалов выстроились склады, судя по вывескам, принадлежащие горнодобывающим компаниям. Там же были пришвартованы два плоскодонных десантных судна и несколько военных катеров; вокруг них суетились солдаты, разгружая какое‑то оборудование и баки с горючим. Дальше на прогалине оказался разбит весьма внушительный военный лагерь. Ряды палаток терялись среди деревьев, частично скрытые серыми гирляндами мха. Неподалеку большими штабелями были навалены секции металлического ограждения, и бригада солдат размечала их люминесцентной краской.
С середины понтонного заграждения, указывая в сторону причалов, сержант прокричал им в мегафон по‑французски:
– Направо? Направо?
У пристани, опершись о свои винтовки, томилась группка солдат.
Арагон в нерешительности стал разворачивать лодку.
– Что теперь, доктор?
Сандерс пожал плечами:
– Нам нужно попасть туда. Поэтому нет никакого смысла удирать. Если я собираюсь разыскать чету Клэров, а Луиза – добыть свои материалы, нам придется пойти на условия военных.
Они подплыли к пристани между двумя десантными судами, и Арагон бросил концы дожидающимся солдатам. Пока они выбирались на дощатый настил, с понтонов к ним подошел сержант с мегафоном:
– Быстро же вы добрались, доктор. Вертолет только‑только догнал вас.
Он указал на виднеющуюся между складами маленькую взлетную полосу, примыкавшую к самому лагерю. С оглушительным ревом, вздымая огромные фонтаны пыли, вертолет как раз заходил там на посадку.
– Вы знали, что мы здесь появимся? Но ведь, как я понял, телефонная связь нарушена.
– Вы правы. Но знаете, доктор, у нас же есть и радио.
Сержант дружески улыбнулся. Его спокойное благодушие, столь несвойственное общению военных со штатскими, навело Сандерса на мысль, что случившееся в окрестных лесах вынудило этих солдат радоваться каждому встречному независимо от того, носит он форму или нет.
Сержант приветствовал Луизу и Арагона, сверившись с бумажной карточкой.
– Мадемуазель Пере? Месье Арагон? Прошу сюда. С вами, доктор, хотел бы поговорить капитан Радек.
– Да‑да, конечно. Скажите, сержант, если у вас есть радио, то почему же полиция в Порт‑Матарре не имеет ни малейшего представления, что здесь происходит?
– А что же здесь, собственно, происходит, доктор? Множество людей как раз сейчас ломает над этим голову. А что касается полиции в Порт‑Матарре, мы стараемся сообщать им поменьше – для их же блага. Мы отнюдь не стремимся распространять слухи.
Они направились к обширному металлическому бараку, в котором разместился штаб батальона. Доктор Сандерс оглянулся на реку. По пересекавшей ее плотине взад и вперед расхаживали два молоденьких солдата с большими сачками для бабочек в руках, методично вылавливая ими что‑то из текущей через свисавшую с понтонов проволочную сетку воды. Еще несколько десантных судов оказалось пришвартовано к пристани выше плотины по течению, их команды настороженно замерли. Оба плоскодонных судна были до отказа нагружены большущими ящиками и тюками, случайно подобранными домашними пожитками – холодильниками, кондиционерами, а также деталями каких‑то механизмов и даже конторскими шкафами.
Когда они добрались до кромки летного поля, доктор Сандерс обнаружил, что основной взлетной полосой служил отрезок шоссе Порт‑Матарре – Монт‑Ройяль. Уже в полумиле дорога была наглухо перегорожена рядами пятидесятигаллоновых баков, окрашенных в черные и белые полосы. Дальше лес начинал неспешно карабкаться по склону наверх, подступая вплотную к голубым холмам, району рудников. А ниже, вдоль реки, над джунглями сверкали в солнечных лучах белоснежные верхушки городских крыш.
Еще два летательных аппарата – военные монопланы с высоко посаженными крыльями – застыли рядом со взлетной полосой. Винт вертолета постепенно замер, его лопасти повисли над головами четырех или пятерых штатских, нетвердой походкой выбирающихся из кабины. Уже с порога барака доктор Сандерс узнал шествующую через пропыленное поле облаченную в черное фигуру.
– Эдвард! – Луиза схватила его за руку. – Кто это там?
– Священник, Бальтус. – Сандерс обернулся к распахнувшему перед ним дверь сержанту. – Что он здесь делает?
Сержант немного помолчал, вглядываясь в Сандерса.
– Здесь его паства, доктор. У самого города. Мы же должны пропустить его, не так ли?
– Ну конечно.
Сандерс взял себя в руки. Собственная обостренная реакция на появление священника заставила его в полной мере осознать, насколько далеко он уже зашел в отождествлении себя с лесом. Он указал на людей в гражданском, которые еще приходили в себя после полета:
– А остальные?
– Эксперты по сельскому хозяйству. Они сегодня утром прибыли в Порт‑Матарре самолетом.
– Похоже, масштабная операция. А вы, сержант, видели лес?
Сержант поднял руку:
– Капитан Радек вам все объяснит, доктор.
Он провел доктора Сандерса по коридору, затем открыл дверь в крохотную приемную и кивнул Луизе и Арагону:
– Мадемуазель… прошу, располагайтесь поудобнее. Я распоряжусь, чтобы всем принесли кофе.
– Но, сержант, я должна… – запротестовала было Луиза, но Сандерс положил руку ей на плечо:
– Луиза, подожди лучше здесь. Я выясню все, что смогу.
Арагон помахал Сандерсу рукой:
– Увидимся позже, доктор. Я пригляжу за вашими чемоданами.

***

Капитан Радек ждал доктора Сандерса у себя в кабинете. Он как военный врач явно был рад, что в округе объявился еще один медик.
– Садитесь, доктор, очень рад вас видеть. Прежде всего, чтобы вас несколько успокоить, хочу сообщить, что инспекционная группа отправится на место через полчаса, и я договорился, что мы присоединимся к ней.
– Спасибо, капитан. А мадемуазель Пере? Она…
– Мне очень жаль, доктор, но это невозможно. – Радек оперся ладонями о металлический стол, словно надеясь таким образом обрести недостающую ему решимость. Высокий, хрупкого сложения мужчина с легкой растерянностью в глазах, он, похоже, очень хотел найти общий язык с Сандерсом, а обстоятельства не оставляли ему другого выхода, кроме как поступиться в завязывании дружбы обычной неспешностью. – Увы, сейчас мы не допускаем на территорию никого из журналистов. Это не мое решение, но уверен, что вы понимаете. Возможно, следует добавить, что кое о чем я не могу поставить вас в известность – о наших операциях в этом районе, о планах эвакуации и тому подобном, – но я буду, насколько смогу, откровенен. Сегодня утром сюда прямо из Либревиля прилетел профессор Татлин – сейчас он на наблюдательном посту, – и я уверен, что его заинтересует ваше мнение.
– Буду рад им поделиться, – сказал доктор Сандерс. – Вообще‑то говоря, это не моя специальность.
Радек вяло взмахнул рукой, потом уронил ее обратно на стол. Спокойным голосом, полным уважения к возможным чувствам Сандерса, он произнес:
– Кто знает, доктор? Мне кажется, что происходящее тут имеет много общего с вашей специальностью. В известном смысле, одно есть теневая сторона другого. Я думаю о серебристых чешуйках лепры, давших болезни ее имя. – Он выпрямился. – Ну, а теперь скажите, вы уже видели какие‑нибудь кристаллизовавшиеся предметы?
– Несколько цветов и листьев. – Сандерс решил не упоминать об утопленнике. Сколь бы откровенным и симпатичным ни казался молодой армейский врач, главным для Сандерса было добраться до джунглей. Если они заподозрят его даже в самой ничтожной причастности к смерти Матье, он, скорее всего, будет вовлечен в бесконечное военное расследование. – Местный рынок ими переполнен. Их продают как диковины.
Радек кивнул:
– Это длится уже некоторое время – примерно год, на самом деле. Началось с дешевой бижутерии, потом в ход пошли резные фигурки и предметы культа. В последнее время здесь процветает настоящая контрабанда – местные жители проносят дешевые поделки в зону активности, оставляют их там на ночь и возвращаются за ними на следующий день утром. К несчастью, отдельные предметы, в частности ювелирные изделия, имеют тенденцию растворяться.
– От быстрого движения? – переспросил доктор Сандерс. – Я заметил это. Такое любопытное явление – истечение света. Обескураживающее кое для кого из владельцев этих предметов.
Радек улыбнулся:
– Для обычной бижутерии это не имеет особого значения, но кое‑кто из местных шахтеров надумал поступать так же и с тайно вынесенными с разработок мелкими алмазами. Как вы знаете, в здешних алмазных копях никогда не добывали драгоценных камней, и все, естественно, были удивлены, когда на рынке стали всплывать эти огромные экземпляры. Курс акций подскочил на парижской бирже до немыслимых высот. С этого все и началось. Разобраться, в чем дело, был послан человек, а кончил он свое расследование в реке.
– Не обошлось без крупных корпораций?
– И сейчас не обходится. Не мы одни пытаемся не допустить широкой огласки. Местные копи никогда не приносили особой прибыли… – Казалось, Радек готов был открыть какой‑то секрет, но в этот момент передумал, быть может, заметив сдержанность Сандерса. – Ладно, думаю, можно вам сообщить – естественно, конфиденциально, – что эта область – не единственная на Земле. На данный момент в мире существует по крайней мере еще две: одна во Флориде, среди болот Эверглейдс, другая – в топях у реки Припяти, в Советском Союзе. Обе, естественно, интенсивно исследуются.
– Так объяснение этому явлению уже найдено? – спросил доктор Сандерс.
Радек покачал головой:
– Отнюдь. Советскую группу исследователей возглавляет Лысенко. Как вы можете догадаться, русские просто зря теряют время. Лысенко считает, что дело тут в ненаследственных мутациях и поскольку наблюдается явное увеличение массы тканей, то так можно повысить и урожайность зерновых. – Радек устало усмехнулся. – Хотел бы я посмотреть, как эти непрошибаемые русские попытаются прожевать кусочки стекла.
– А какова теория Татлина?
– В принципе, он согласен с американскими экспертами. Сегодня утром я разговаривал с ним прямо на месте. – Радек выдвинул ящик и бросил оттуда что‑то через стол поближе к Сандерсу. Приглушенным светом засветилось нечто напоминающее кристаллизованный обрезок ремня. – Это кусок коры, который я обычно показываю посетителям.
Доктор Сандерс отпихнул его обратно:
– Благодарю, но прошлой ночью я видел спутник.
Радек задумчиво кивнул. Линейкой он сгреб кору обратно в ящик и задвинул его, откровенно радуясь, что может убрать экспонат с глаз долой. Потом соединил кончики пальцев.
– Спутник? Да, впечатляющее зрелище. У Венеры теперь два светила. Да разве только два… Похоже, что астрономы в обсерватории Маунт Хаббл в Соединенных Штатах видели, как кристаллизуются далекие галактики! Радек помолчал, с видимым усилием собираясь с духом.
– Татлин считает, что этот эффект Хаббла, как они его называют, ближе всего к раку – и, вероятно, столь же неизлечим: самое настоящее разрастание – но уже самой материи на субатомном уровне. Появляется набор смещенных в пространстве, но тождественных образов одного и того же предмета, как будто при преломлении через призму, только роль света исполняет здесь стихия времени.

В дверь постучали. Сержант просунул внутрь голову:
– Инспекционная группа готова отправиться, сэр.
– Хорошо. – Радек встал и снял с вешалки свою фуражку. – Посмотрим, доктор. Думаю, это произведет на вас впечатление.
Пятью минутами позже группа инспекторов, насчитывавшая с дюжину человек, начала размещаться на одном из десантных катеров. Отца Бальтуса среди них не было, и Сандерс решил, что он отправился в свою миссию наземным транспортом. Однако когда он спросил Радека, почему бы им не воспользоваться шоссе, капитан объяснил, что оно перекрыто. В ответ на просьбу Сандерса Радеку удалось при помощи полевого телефона связаться, правда не напрямую, с клиникой, где работали Сюзанна и Макс Клэр. Владелец соседней шахты, американец шведского происхождения по фамилии Торенсен сообщит им о прибытии Сандерса, и, если повезет, Макс встретит его, когда они причалят, прямо у пристани.
О местонахождении Андерсона Радек ничего не знал.
– Однако, – объяснил он перед отплытием Луизе, – мы и сами сталкиваемся с большими трудностями, когда речь заходит о фотографиях – кристаллы выглядят на снимках как влажный снег, поэтому в Париже до сих пор скептически относятся к происходящему. Так что вполне может быть, что он до сих пор шатается где‑то поблизости, пытаясь отснять убедительные кадры.
Заняв свое место рядом с рулевым на носу катера, доктор Сандерс помахал рукой Луизе Пере, которая наблюдала за ним со сходней с другой стороны понтонного заграждения. Он пообещал вернуться за ней вместе с Максом сразу после посещения пораженной зоны, но Луиза все равно попыталась его остановить:
– Эдвард, подожди, когда я смогу отправиться вместе с тобой, – там слишком опасно…
– Дорогая, я в надежных руках – капитан присмотрит, чтобы все было в порядке.
– В этом нет ничего опасного, мадемуазель Пере, – заверил ее Радек. – Я доставлю его назад.
– Не в этом дело… – Она торопливо обняла Сандерса и отступила назад, где Арагон, сидя в своей моторке, беседовал с двумя солдатами.
Заграждение, казалось, служило границей между двумя участками леса, той точкой, миновав которую они вступали в мир, где обычные законы материального мира уже не действовали. Все в катере ощущали какую‑то подавленность; и официальные лица, и французские эксперты сгрудились на корме, словно стараясь быть как можно дальше от того, что ждет их впереди.
Минут десять они спокойно скользили по реке между двумя зелеными стенами леса. Навстречу им попался конвой баркасов во главе с десантным судном. Все они были битком набиты грузом, их палубы, крыши надстроек завалены всевозможными пожитками и утварью, детскими колясками и матрасами, стиральными машинами и кипами белья, так что их борта лишь на несколько дюймов возвышались над водой. Прямо на поклаже с торжественно мрачными лицами восседали, водрузив к себе на колени баулы, французские и бельгийские детишки. Проплывая мимо, их родители без малейшего выражения разглядывали Сандерса и его спутников.
Тяжело покачиваясь на расходящихся по воде волнах, проплыла последняя из буксируемых лодок. Сандерс обернулся ей вслед.
– Вы эвакуируете весь город? – спросил он Радека.
– Когда мы пришли, он был уже наполовину пуст. Зона все время перемещается, там слишком опасно оставаться.
Пока они огибали очередную излучину на подступах к Монт‑Ройялю, река стала шире, а поверхность вод окрасилась розоватым цветом, словно в ней отражался далекий закат или зарево какого‑то беззвучного пожарища. Небо, однако, по‑прежнему хранило свою нежную, прозрачную голубизну, на нем не было ни единого облачка. Они проплыли под низко нависшим мостом, за которым река превращалась в большой, шириной едва ли не в четверть мили, плес.
От изумления у всех на катере перехватило дыхание, и все, как один, невольно вытянули шеи, уставившись на полосу джунглей напротив белых фасадов городских зданий. Склонившиеся над водой деревья, казалось, источали из себя мириады сверкающих призм, будто зачехляющих их стволы и ветви полосами желтого и карминного света, который, как кровь, растекался вокруг по поверхности воды; создавалось впечатление, что вся сцена воспроизведена с использованием особых киноэффектов. Насколько хватало глаз, противоположный берег сверкал, как затянутый легкой дымкой калейдоскоп, переливающиеся цветные полосы превращали джунгли в совершенно непролазную чащобу: даже взгляд не мог проникнуть в глубь ее больше чем на несколько футов.
С ясного и неподвижного неба на этот завораживающий взгляд берег непрерывно изливалось солнечное сияние, но поверхность воды то и дело покрывалась рябью от пробегающего ветерка, и тогда вся картина взрывалась фейерверком цвета, от которого рябил сам воздух вокруг них. Затем буря стихала, и вновь проступали силуэты отдельных деревьев, каждое в лучезарных доспехах, с листвой, покрытой переливающимися самоцветами.
В полном изумлении, как и все остальные на судне, доктор Сандерс не отрывал взгляда от этого зрелища, вцепившись обеими руками в поручни перед собой. Хрустальный свет покрывал пятнами его лицо и одежду, преображая блеклую ткань в сверкающий палимпсест цветов.
Судно по широкой дуге направлялось к набережной, где на баркасы грузили какое‑то оборудование, и прошло всего в каких‑нибудь двадцати ярдах от деревьев; перечеркнувшие одежду пассажиров штрихи разноцветных лучей превратили их на миг в арлекинов. За этим последовал взрыв смеха, но веселья в нем было мало, скорее некоторое облегчение. Потом сразу несколько рук указали на поверхность воды: стало видно, что тот же процесс затронул не только растительность.
На два‑три ярда от берега выступали длинные осколки будто бы кристаллизовавшейся воды, их остроугольные грани, омываемые поднятой судном волной, испускали голубое или радужное свечение. Осколки эти росли в воде, словно кристаллы в химическом растворе, наращивая на себе все новое и новое вещество, так что вдоль всего берега протянулась, напоминая зазубрины рифа, сплошная масса ромбовидных лезвий, достаточно острых, чтобы распороть корпус их судна.
На катере поднялся гвалт, каждый стремился поделиться своими гипотезами, молчали только Сандерс и Радек. Капитан вглядывался в нависающие сверху инкрустированные прозрачными решетками деревья, от которых солнечный свет отражался многоцветными радугами. Без сомнения, каждое дерево оставалось живым, его ветви и листья переполняли соки. Доктор Сандерс размышлял о письме Сюзанны Клэр. Она написала: «Лес – просто сокровищница». Он вдруг почувствовал, что ему почему‑то не столь уж важно найти какое‑либо «научное» объяснение увиденному явлению. Красота этого зрелища повернула ключ памяти, и тысячи образов детства, о которых он не вспоминал почти сорок лет, нахлынули на него, воскрешая райское очарование мира, в котором все, казалось, расцвечено радужным светом, так хорошо описанным Вордсвортом в его воспоминаниях о детстве. Как та быстротечная весна, сверкал, казалось, перед ними волшебный берег.
– Доктор Сандерс. – Радек коснулся его рукава. – Пора идти.
– Да‑да, – Сандерс постарался взять себя в руки. По сходням на берег уже спускались первые пассажиры.
Проходя назад между сиденьями, доктор Сандерс вдруг в изумлении замер, указав рукой на сошедшего уже на берег бородатого мужчину в белом костюме.
– Вон он! Вентресс!
– Да, доктор? – Радек нагнал его и заботливо всматривался в глаза Сандерса, словно догадываясь о вызванном лесом шоке. – Вам не по себе?
– Да нет, дело не в этом. Я… мне показалось, что я кое‑кого узнал. – Он смотрел, как Вентресс прошел мимо экспертов и зашагал прочь по набережной, напряженно неся на плечах свою костистую голову. Костюм его все еще был испещрен неяркими пятнами, словно лесной свет заразил саму ткань и вызвал в ней тот же процесс. Не оглядываясь назад, он шагнул в проход между двух складов и тут же затерялся среди мешков с какао.
Сандерс смотрел ему вслед, сомневаясь, в самом ли деле он видел Вентресса – или же облаченная в белое фигура была своего рода наваждением, насланным радужным лесом. Казалось невозможным, чтобы Вентресс умудрился пробраться на борт судна, пусть даже прикинувшись одним из экспертов по сельскому хозяйству, хотя Сандерс и был столь поглощен перспективой впервые увидеть загадочную зону, что не удосужился присмотреться к своим попутчикам.
– Вы хотите передохнуть, доктор? – спросил Радек. – Мы можем чуть задержаться.
– Как вам угодно…
Они остановились у одного из металлических кнехтов. Сандерс присел на него, все еще размышляя о неуловимо ускользающей фигуре Вентресса и его истинной сути. Вновь он ощутил чувство замешательства, порожденное странным освещением в Порт‑Матарре, смятение, некоторым образом символизируемое Вентрессом с его костистым, напоминающим череп лицом. И однако, сколь бы полно, казалось, не отражал Вентресс удивительный полумрак города, Сандерс был уверен, что именно здесь, в Монт‑Ройяле, этот облаченный в белое человечек найдет себя.
– Капитан… – Не думая, о чем говорит, Сандерс продолжал: – Радек, я был с вами не до конца откровенен…
– Доктор? – Радек не отрывал глаз от Сандерса. Он кивнул, будто догадавшись, что именно тот скажет.
– Поймите меня правильно. – Сандерс указал на сверкающий из‑за реки лес. – Я рад, что вы здесь, Радек. Раньше я думал только о себе. Нужно было оставить Форт‑Изабель…
– Я понимаю вас, доктор. – Радек коснулся его руки. – Нам пора, а то мы отстанем от остальных. – И, пока они шли вдоль по пирсу, он добавил своим негромким голосом: – Вне этого леса все кажется поляризованным, не так ли, разделенным на черное и белое? Подождите, пока не доберетесь до деревьев, доктор, – там, возможно, вы ощутите единство того и другого.

Крушение

Их компанию разделили на несколько меньших групп и к каждой приставили по паре сержантов. Они прошли мимо небольшой очереди из легковых автомобилей и грузовиков, на которых последние остававшиеся в городе европейцы подвозили свои пожитки к пристани. Семьи французских и бельгийских горных инженеров терпеливо дожидались своей очереди, подчиняясь регулировщикам из военной полиции. Улицы Монт‑Ройяля выглядели совсем пустынными, похоже было, что все местное население давным‑давно покинуло город. Пустые дома отгородились от солнечных лучей закрытыми ставнями, и только солдаты расхаживали взад‑вперед мимо закрытых банков и магазинов. Забитые брошенными автомобилями боковые улочки лишний раз подтверждали, что единственным путем для бегства из города оставалась река.
Когда они подходили к контрольно‑пропускному пункту, в двухстах метрах слева от которого сверкали джунгли, на улицу вывернул громоздкий «крайслер» с помятым крылом и резко затормозил прямо перед ними. Из него вылез высокий светловолосый мужчина в расстегнутом синем двубортном костюме. Он узнал Радека и помахал ему рукой.
– Это Торенсен, – объяснил Радек. – Один из владельцев копей. Похоже, он не сумел связаться с вашими друзьями. Впрочем, у него могут быть какие‑нибудь известия от них.
Опершись одной рукой о крышу своей машины, верзила обшаривал взглядом крыши соседних домов. Воротник его белой рубашки был расстегнут, и он со скучающим видом почесывал себе шею. Несмотря на его атлетическое телосложение, в длинном мясистом лице Торенсена ощущалось нечто безвольное и эгоистическое.
– Радек! – закричал он. – У меня времени в обрез? Это Сандерс? – Он резко вздернул голову в сторону доктора, потом кивнул ему. – Послушайте, я до них добрался – они в госпитале при миссии неподалеку от старого отеля «Бурбон» и собирались подойти сюда. Но минут десять назад он позвонил, что его жена куда‑то запропастилась и он должен отыскать ее.
– Куда‑то запропастилась? – повторил доктор Сандерс. – Что это значит?
– Откуда мне знать? – Торенсен забрался обратно в машину, втиснув на сиденье свое крупное тело, будто мешок с мукой. – Но в любом случае он сказал, что будет здесь ровно в шесть. О’кей, Радек?
– Спасибо, Торенсен. Мы подойдем.
Кивнув, Торенсен дал задний ход и, подняв тучу пыли, развернул машину. Резко газанув, он умчался прочь, чуть не сбив проходившего мимо солдата.
– Да, твердый орешек, прямо‑таки необработанный алмаз, – прокомментировал Сандерс. – Если здесь уместно это выражение. Вы думаете, он и в самом деле добрался до Клэров?
Радек пожал плечами:
– Скорее всего. Он не очень‑то заслуживает доверия, но зато кое‑чем мне обязан – я помог ему с лекарствами. Трудный человек, всегда ведет какую‑то свою игру. Но нам он полезен. Остальные шахтовладельцы давно уже уехали, но Торенсен все еще тут, а при нем большой катер.
Сандерс оглянулся, вспоминая нападение на Вентресса в гавани Порт‑Матарре.
– Большой прогулочный катер? С декоративной пушкой?
– Декоративной? Нет, на Торенсена это не похоже. – Радек рассмеялся. – Я что‑то не могу припомнить его катер. А почему вы спросили?
– Мне показалось, что я видел его раньше. А что нам делать дальше?
– Ничего. До отеля «Бурбон» отсюда почти три мили – это такая старая развалина. Если мы отправимся туда, то, чего доброго, можем не успеть вовремя вернуться.
– Странно… Сюзанна Клэр вдруг куда‑то делась.
– Может, ей надо было навестить пациента. Вы думаете, это как‑то связано с вашим приездом сюда?
– Надеюсь, что нет… – Сандерс застегнул пиджак. – Мы ведь вполне можем до прихода Макса осмотреть лес.
Следуя на некотором расстоянии за инспекционной группой, они свернули в один из переулков. Постепенно они приближались к лесу, возвышавшемуся по обе стороны от дороги всего в четверти мили от них. Растительность тут была довольно скудной, кое‑где из песчаной почвы торчали островки травы. Здесь, на полпути к лесу, на автоприцепе соорудили передвижную лабораторию; вокруг бродил чуть ли не взвод солдат, они подбирали лесной мусор, срубали с деревьев мелкие сучки и ветки и складывали их, словно осколки витражей, на расставленные в ряд складные столики. С востока по периметру город окружал сплошной лесной массив, перерезая шоссейную дорогу на Порт‑Матарре и далее на юг.
Группами по двое и по трое они пересекли опушку леса и углубились в заросли обледеневших папоротников, росших на крошащейся под ногами почве. Песчаная ее поверхность казалась непривычно твердой, словно подвергшейся обжигу, из свежезапекшейся корочки торчали шипы сплавившегося песка.
В нескольких шагах от автофургона два механика крутили в центрифуге охапку покрытых сверкающей коркой ветвей. Вокруг растекалось непрерывное свечение, это осколки отраженного света вылетали из вращающегося резервуара, чтобы тут же раствориться в воздухе. И солдаты, и прибывшие официальные лица, бродившие по огороженному для исследований участку, как один, обернулись, чтобы посмотреть на результат. Когда центрифуга остановилась, механики заглянули в резервуар; там, лишившись своего обрамления, лежала охапка поникших ветвей, их побелевшие листья уныло налипли на металлическое дно. Вместо комментария один из ассистентов показал Сандерсу и Радеку установленный внизу специальный сосуд для сбора выделяющейся жидкости. Сосуд был пуст.
Ярдах в двадцати от леса к взлету готовился вертолет. Тяжелые лопасти его винта вращались, словно слегка изогнутые книзу лезвия, исторгая из потревоженной растительности вспышки света. Резко накренившись, вертолет тяжело поднялся в воздух и, раскачиваясь из стороны в сторону, пополз наискосок над лесной крышей; его лопасти взбивали воздух, чтобы обрести в нем надежную опору. Солдаты, как и вновь прибывшие, замерев на месте, следили за яркими вспышками света, срывающимися с его винта, словно огни святого Эльма. Затем с оглушительным грохотом, напоминающим рев раненого животного, он плавно скользнул назад и нырнул хвостом вниз к раскинувшемуся в сотне футов под ним пологу леса; в кабине отчетливо были видны оба пилота, вцепившиеся в ручки управления. Взвыли сирены припаркованных вокруг обследуемого пятачка штабных машин, и, не сговариваясь, все дружно бросились к лесу, как только вертолет скрылся из виду.
Они еще бежали по дороге, когда доктор Сандерс почувствовал, как земля под ногами дрогнула от удара.
Из‑за деревьев волнами накатил свет. Дорога вела прямо к месту крушения, по обеим сторонам от нее неясно вырисовывались дома, к которым вели подъездные аллеи.
– Лопасти превратились в кристаллы, пока он стоял рядом с деревьями! – крикнул Радек, когда они перелезали через ограду. – Вы же видели, как кристаллы тают. Лишь бы с пилотами все было в порядке!
Дорогу им преградил сержант, он оттеснил было назад Сандерса и остальных гражданских лиц, толпящихся у заграждения. Радек крикнул что‑то сержанту, и тот пропустил Сандерса, а затем отрядил и часть своих людей. Солдаты бежали перед Радеком и доктором Сандерсом, через каждые двадцать ярдов они останавливались и пытались разглядеть что‑либо между деревьями.

***

Скоро они очутились уже в самом лесу, вступили в зачарованный мир. Вокруг с кристаллических деревьев свисали космы стеклянного мха. Заметно похолодало, словно повсюду все сковало льдом, но сквозь раскинувшийся над головой полог леса беспрерывно накатывали волны света.
Здесь процесс кристаллизации зашел еще дальше. Заграждение вдоль дороги покрылось мощной коркой, которая превратила его в сплошной частокол, покрытый с обеих сторон шестидюймовым слоем белого инея. Одинокие дома сверкали среди деревьев, словно свадебные торты, а их белые крыши и дымовые трубы превратились в экзотические минареты и барочные купола. На лужайке, ощетинившейся остриями зеленого стекла, сверкал, словно работа Фаберже, детский трехколесный велосипед, его колеса превратились в сверкающие яшмовые короны.
Спины солдат все еще маячили впереди Сандерса, но Радек отстал, прихрамывая и то и дело останавливаясь, чтобы ощупать подошвы своих ботинок. Теперь Сандерсу стало ясно, почему была закрыта дорога на Порт‑Матарре. Полотно шоссе превратилось попросту в ковер из стеклянных и кварцевых иголок пяти‑шести дюймов высотой, в которых отражались испускаемые листвой цветные лучи света. Шпоры впивались в башмаки Сандерса, вынуждая его кое‑как ковылять по обочине.
– Сандерс! Вернитесь, доктор! – До Сандерса, словно слабое эхо в подземной пещере, донеслись отзвуки слов Радека, но спотыкающийся доктор не свернул с дороги, следуя замысловатым узорам, которые, вращаясь, разворачивались у него над головой, словно мандалы из драгоценных камней.
Позади него взревел мотор, и мимо промчался «крайслер» Торенсена; тяжелые покрышки крушили кристаллы, облепившие поверхность. Обогнав доктора ярдов на двадцать, автомобиль, покачнувшись, остановился, мотор тут же замолк, и Торенсен выскочил наружу. Крикнув, он махнул Сандерсу рукой, чтобы тот возвращался назад – по туннелю из желтого и малинового света, в который превратил шоссе полог леса у него над головой.
– Назад! Идет вторая волна! – Дико оглянувшись по сторонам, словно в поисках кого‑то, Торенсен припустил бегом за солдатами.
Сандерс остался рядом с машиной. Лес ощутимо менялся, словно на него опускались сумерки. Панцирь, сковавший деревья и другую растительность, потускнел, потерял прозрачность. Хрустальный пол под ногами стал матовым и ощерился зубьями, которые на глазах превращались в базальтовые ножи. Исчезли сверкающие доспехи из цветного света, и на деревья надвигалось тусклое янтарное сияние, затеняющее усеянный блестками пол. Одновременно стало быстро холодать. Оставив автомобиль, Сандерс начал было пробираться по дороге назад (Радек по‑прежнему что‑то беззвучно кричал ему), но стылый воздух преградил путь, словно замороженная стена. Подняв воротник своего тропического костюма, Сандерс отступил к машине, подумывая, не укрыться ли внутри нее. Мороз крепчал, у доктора начало неметь лицо, руки казались хрупкими и бесплотными. Откуда‑то донесся приглушенный крик Торенсена, мелькнула тень солдата, бегущего со всех ног между закованных в серый лед деревьев.
Справа от дороги на лес наползала тьма, скрывая за собой силуэты деревьев, затем она внезапно переметнулась через шоссе. Острая боль пронзила глаза Сандерса, и он смахнул наросшие на глазных яблоках кристаллики льда. Когда зрение прояснилось, он увидел, что все вокруг него покрывает ускоряющий процесс кристаллизации густой слой инея. Острия на шоссе достигали в высоту уже более фута, напоминая собой иглы гигантского дикобраза, а сетка мха между деревьями стала более частой и менее прозрачной, так что стволы, казалось, съежились в пятнистые нити. Листья деревьев сливались в сплошную мозаику.
Окна машины облепил толстый слой изморози. Сандерс взялся было за дверную ручку, но жуткий холод обжег его пальцы.
– Эй вы! Скорее! Сюда!
Голос, подхваченный эхом, доносился с подъезда к одному из домов у него за спиной. Оглянувшись в сгущающейся мгле, Сандерс разглядел массивную фигуру Торенсена, тот махал ему рукой с крыльца соседнего особняка. Казалось, что лужайка между ними относится к другой, менее мрачной зоне; трава сохранила здесь свою яркость и блеск, словно там оказался некий анклав, что‑то вроде ока тайфуна.
Сандерс бросился по дороге к дому. Воздух здесь явно был градусов на десять теплее. Добравшись до крыльца, он поискал глазами Торенсена, но шахтовладелец опять умчался в лес. Не решившись последовать за ним, Сандерс наблюдал, как приближающаяся стена мглы медленно пересекает лужайку, как ее пелена окутывает сверкающую над головой листву. На главной дороге «крайслер» уже оброс толстой коркой кристаллов, а его ветровое стекло расцвело тысячью хрустальных геральдических лилий.
В спешке обогнув дом, поскольку безопасная зона двигалась через лес, Сандерс пересек остатки заброшенного огорода, где доходившие ему до пояса растения из зеленого стекла вздымались вокруг, словно изысканнейшие скульптуры. Выжидая, пока застывшая на месте зона снова начнет свое перемещение, он пытался остаться в самом ее центре.
Весь следующий час он, спотыкаясь, брел через лес, не имея ни малейшего представления о направлении, шарахаясь из стороны в сторону от преграждавшей ему путь стены. Сандерс вступил в бесконечное подземелье, где самоцветные скалы смутно проступали сквозь призрачный мрак, словно огромные морские растения, а трава разбрызгивала белые фонтаны. Раз за разом он переходил дорогу. Острия доходили уже почти до пояса, и ему приходилось перебираться через их хрупкие стержни.
Однажды, когда он прислонился, чтобы передохнуть, к раздвоенному стволу векового дуба, с ветки у него над головой вдруг сорвалась огромная разноцветная птица и, зловеще крича, улетела прочь в ореоле света, каскадами изливавшегося из ее красно‑желтых крыльев.
Наконец буря улеглась, и сквозь витраж лесного полога просочился бледный свет. Лес снова наполнился радугами, вокруг Сандерса разгорелось насыщенное, переливчатое сияние. Он шел по узкой дороге, которая, петляя, устремлялась к большому, колониального стиля, особняку, венчавшему собой на манер барочного павильона невысокий холм в самом центре леса. Преображенное морозом здание казалось нетронутым фрагментом Версаля или Фонтенбло, его пилястры и фризы сбегали с широкой крыши, словно застывшие потоки воды.
Дорога сузилась, огибая ведущий к дому склон, но ее спекшаяся корка, словно наст из полуоплавленного кварца, являла собой более заманчивую поверхность, нежели хрустальные зубья лужайки. Ярдов через пятьдесят доктор Сандерс наткнулся на усыпанную драгоценными каменьями гребную лодку, накрепко засевшую в полотне дороги; цепью из лазури она была пришвартована к обочине. Он понял, что идет по небольшому притоку реки и что под настом все еще бежит маленький ручеек. Из‑за этого движения поверхность и оставалась здесь гладкой, без напоминавших шпоры шипов, сплошь покрывших лесную подстилку.
Пока он стоял рядом с лодкой, ощупывая кристаллы на ее бортах, к нему, пошатываясь, двинулась по насту огромная четвероногая тварь, наполовину вмурованная в землю; куски решетки из кристаллов свисали с ее головы и шеи, подрагивая, словно прозрачная кираса. Ее челюсти безмолвно заглатывали воздух, она изо всех сил передвигала свои скрюченные ноги, но так и не смогла продвинуться дальше нескольких дюймов от запечатлевшей абрис ее тела полыньи, в которую теперь стекала тонкая струйка воды. Окутанный сверкающим светом, истекающим из его собственного тела, крокодил напоминал сказочное геральдическое животное. Его слепые глаза превратились в огромные кристаллы рубина. Когда крокодил вновь потянулся к нему, доктор Сандерс ударил его по морде – и во все стороны разлетелись сковавшие пасть чудища влажные самоцветы.
Оставив крокодила вновь застывать, доктор Сандерс выбрался на берег и захромал прямо через лужайку к дому, сказочные башни которого смутно проступали над деревьями. Хотя доктор едва переводил дух и был на грани изнеможения, у него возникло какое‑то странное предчувствие надежды и чаяний, словно он, как какой‑то заблудший Адам, случайно наткнулся на забытые врата в запретный рай.
Из одного из верхних окон за ним наблюдал бородатый мужчина в белом костюме; ружье в его руках смотрело прямо Сандерсу в грудь.

II
ОЗАРЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК

Зеркала и убийцы

Спустя два месяца, описывая события той поры в письме к доктору Полю Дерену, директору госпиталя для больных проказой в Форт‑Изабель, Сандерс писал:

…но более всего изумило меня, Поль, до какой степени я был готов к преображению леса – ко всем этим кристаллическим деревьям, развешенным словно иконы в пронизанных светом пещерах, к драгоценному узорочью листвы в витражных створках окон, сливающихся над головой в единую призматическую решетку, сквозь которую тысячью радуг сверкает солнце, к застывшим в гротескных позах птицам и крокодилам, напоминающим вырезанных из нефрита или кварца геральдических животных, – в самом деле впечатляющим оказалось, до какой степени я принял все эти чудеса, включив их в естественный порядок вещей как часть структуры мироздания. По правде говоря, поначалу я был ошарашен, как и всякий, кто впервые поднимается по Матарре до самого Монт‑Ройяля, но после первого шока, вызванного лесом, изумления в первую очередь визуального, я очень быстро постиг суть явления, осознав, что все опасности являлись лишь ничтожной ценой, которую следовало заплатить за тот свет, которым он озарил мою жизнь. В самом деле, по контрасту все вне леса казалось мутным и вязким, выцветшим отражением этого блестящего образа, сомкнувшимся в серую сумеречную зону, напоминающую заброшенное чистилище.
Все это, дорогой Поль, само отсутствие истинного изумления, подтверждает мою убежденность, что этот иллюминированный лес каким‑то образом отражает некий более ранний период нашей жизни, быть может, наши врожденные архаические воспоминания о некоем рае наших предков, в котором единство пространства и времени было запечатлено в каждом листике или цветке. Теперь уже всякому ясно, что жизнь и смерть означают в этом лесу отнюдь не то же самое, что в нашем обыденном, обделенном сиянием мире. Здесь мы всегда связывали движение с жизнью и течением времени, но из пережитого в лесу у Монт‑Ройяля я вынес, что любое движение неотвратимо ведет к смерти, а время – ее слуга.
Быть может, единственным нашим достижением в роли венца творения явилось то, что мы привнесли с собой разделение пространства и времени. Мы и только мы наделили каждое из них независимым значением, своей собственной, не приложимой больше ни к чему меркой, и эти мерки нынче сковывают и ограничивают нас, словно длина и ширина гроба. Вновь слить их воедино – вот величайшая цель естественных наук, как мы с вами, Поль, могли убедиться в нашем совместном изучении вирусов в их полуорганическом, кристаллическом существовании. Они наполовину, только наполовину погружены в наш временной поток, словно пересекают его под углом… Частенько мне приходит в голову, что, исследуя под микроскопом у себя в госпитале ткани больных проказой бедолаг, мы смотрели на миниатюрную версию того самого мира, с которым мне суждено было столкнуться позже на поросших лесом склонах неподалеку от Монт‑Ройяля.
Однако все наши усилия уже запоздали. Сейчас, когда я пишу вам в пустоте и покое отеля «Европа» в Порт‑Матарре, у меня перед глазами лежит заметка в номере «Пари‑Суар» двухнедельной давности (Луиза Пере, молодая француженка, с которой я здесь нахожусь, изо всех сил стараясь угодить переменчивым капризам вашего бывшего помощника, целую неделю прятала от меня этот номер газеты), где сообщается, что весь полуостров Флорида в Соединенных Штатах – за исключением единственно магистрали на Тампу – закрыт и что на сегодняшний день около трех миллионов жителей штата переселено в другие районы страны.
Но помимо ожидаемого снижения цен на недвижимость и сокращения гостиничных доходов («О, Майами, – невольно повторяю я, – о, город тысячи соборов, встречающих под радугою солнце»), новости об этой необыкновенной миграции людей не повлекли за собой особых комментариев. Таков уж присущий роду людскому оптимизм, наша убежденность, что мы сможем пережить любой потоп или катастрофу, и большинство из нас, пожав разве что плечами, бессознательно отвернулось от важнейших событий во Флориде, пребывая в полной уверенности, что когда наступит кризис, найдутся и пути его урегулирования.
И однако, Поль, теперь уже кажется очевидным, что истинный кризис давно позади. На последней странице того же выпуска «Пари‑Суар» запрятана крохотная заметка об открытии сотрудниками обсерватории Института Хаббла в Маунт‑Паломар новой «двойной галактики». Новость, лишенная всяких комментариев, уместилась в каком‑то десятке строк, хотя из нее с неизбежностью следует, что где‑то на поверхности Земли возникла еще одна зона – быть может, среди рассеянных по джунглям храмов Камбоджи, а может – среди населенных призраками лесов чилийских плоскогорий. А ведь всего год тому назад астрономы Маунт‑Паломар выявили первую двойную галактику в созвездии Андромеды, большую приплюснутую диадему, которая, возможно, является прекраснейшим объектом во всей физической Вселенной, островную галактику М 31. Вне всякого сомнения, эти редкие видоизменения, разбросанные по миру, не что иное, как отражение далеких космических процессов огромного масштаба и размаха, впервые замеченных в спиральной туманности Андромеды.
Мы теперь знаем, что причину этих видоизменений следует искать в структуре времени. («Прикосновение времени – будто прикосновение Мидаса», – говорил Вентресс). Недавнее открытие антиматерии неминуемо предполагает существование антивремени как четвертого измерения отрицательного континуума. При встрече частицы и античастицы разрушаются не только их физические сущности, уничтожают друг друга и их противоположные временные величины, лишая Вселенную еще одного кванта из ее общего запаса времени. Именно случайные разряды подобного типа, вызванные к жизни возникновением в пространстве антигалактик, и привели к истощению временного запаса, находящегося в нашей собственной Солнечной системе.
Точно так же, как перенасыщенный раствор извергает из себя кристаллическую массу, так и перенасыщение материей в нашем континууме ведет к ее проявлению в параллельной пространственной матрице. По мере того как все больше времени «просачивается» прочь, продолжается процесс перенасыщения, в котором исходные атомы и молекулы производят пространственные повторения самих себя, субстанцию без массы, стараясь «закрепить» свое существование. Теоретически процесс этот бесконечен, и может статься, что в конечном счете какой‑то один атом сумеет произвести бесконечный ряд своих повторений и наполнить таким образом собой всю Вселенную, из которой одновременно «истечет» все время, и наступит окончательный макрокосмический нуль, который не снился в самых безумных снах ни Платону, ни Демокриту.
В скобках: читая все это у меня через плечо, Луиза комментирует, что я, возможно, дезориентирую Вас, Поль, преуменьшая те опасности, которые все мы пережили в хрустальном лесу. Ну конечно же, тогда они были как нельзя более реальны, свидетельством чему служат многие трагические смерти, да к тому же в тот первый день, когда я заблудился, я ничего не смыслил во всех этих материях, все мои познания ограничивались тем, что в своей двусмысленной и бессвязной манере поведал мне Вентресс. Но даже и тогда, когда я уходил от этого расцвеченного самоцветами крокодила прямиком к наблюдающему за мной из окна мужчине в белом костюме, ружье в руках которого смотрело прямо мне в грудь…

Откинувшись на когда‑то мягкую спинку одного из расшитых кристаллами просторных диванов в расположенной наверху спальне, доктор Сандерс отдыхал после своей гонки через лес. Взбираясь по лестнице, он поскользнулся на одной из покрытых кристаллами ступенек, и тут же у него перехватило дыхание. Замерев на верхней площадке лестницы, Вентресс наблюдал, как он поднимается на ноги, как рассыпаются у него под руками кристаллические плитки. Лицо Вентресса, туго натянутую кожу которого теперь испещряли пятна, напоминавшие по цвету вены, абсолютно ничего не выражало. В его устремленных вниз глазах не промелькнуло ни искорки сочувствия, когда Сандерс, пытаясь сохранить равновесие, хватался за перила. Дождавшись, когда доктор наконец добрался до лестничной площадки, Вентресс скупым жестом указал ему на пол, а сам вновь занял позицию у окна, расчистив прикладом начавшие было зарастать разбитые оконные стекла.
Доктор Сандерс стряхнул с одежды наросты инея, чертыхаясь, когда ему в руки, словно иглы, втыкались кристаллические занозы. Воздух в доме был холодным и неподвижным, но по мере того, как буря отступала, пересекая лес, процесс кристаллизации потихоньку шел на убыль. В этой комнате с высоченными потолками мороз преобразил буквально все. Создавалось впечатление, что зеркальные стекла в нескольких окнах рухнули на ковер, каким‑то чудом расплавились и потом затвердели, и изысканные узоры персидских орнаментов проплывали под поверхностью стекла, словно дно какого‑то благоухающего пруда из «Тысячи и одной ночи». Мебель покрывал все тот же стылый чехол, ножки и подлокотники выстроившихся вдоль стен кресел с прямыми спинками оказались изукрашены изысканными завитушками и гирляндами. Предметы в стиле Людовика XV походили на огромные осколки переливчатых леденцов, многократные отражения которых, как гигантские химеры, сверкали в граненом стекле стен.
Через противоположный дверной проем доктору Сандерсу была видна крохотная гардеробная. По всей видимости, он находился в главной спальне официальной резиденции, предназначенной для посещающих Монт‑Ройяль высокопоставленных правительственных лиц или президентов горнодобывающих компаний. Комната, хотя и обставленная с большим изыском – вся мебель, казалось, сошла прямо со страниц каталогов больших универмагов Парижа и Лондона, – была лишена всякого отпечатка личности своего владельца. По какой‑то причине широченная двуспальная кровать – с пологом на четырех столбиках, как догадался по пятну на потолке Сандерс, – из спальни исчезла, а всю остальную мебель Вентресс оттащил в одну сторону. Сам он по‑прежнему маячил у открытого окна, глядя вниз на ручей, в котором были замурованы лодка из самоцветов и крокодил, и узенькая бородка придавала ему лихорадочный и затравленный вид. Согнувшись в три погибели над своим ружьем, он придвинулся поближе к окну, не обращая внимания на сброшенные им при этом с тяжелых парчовых занавесей куски кристаллического чехла.
Сандерс привстал, но Вентресс махнул в его сторону рукой:
– Отдыхайте, доктор. Мы здесь немного задержимся. – Его голос звучал жестче, иронические нотки, придававшие речи некоторый глянец, теперь исчезли. Он отвел взгляд от ствола своего ружья. – Когда вы в последний раз видели Торенсена?
– Владельца копей? – Сандерс показал в окно. – После того как мы бросились на поиски вертолета. Вы его ищете?
– В некотором роде. И что он делал?
Доктор Сандерс поднял воротник своей куртки, стряхнув покрывавшие ткань тонкие иглы инея.
– Он, заблудившись, как и все мы, носился кругами.
– Заблудившись? – Вентресс насмешливо фыркнул. – Этот тип хитер как лис! Он знает каждую лощину и щель в этом лесу как свои пять пальцев.
Сандерс встал и направился к окну, но Вентресс нетерпеливо отмахнулся от него:
– Держитесь‑ка подальше от окна, доктор. – С внезапным проблеском былой иронии он добавил: – Пока я еще не собираюсь использовать вас в качестве подсадной утки.
Не обращая внимания на предупреждение, Сандерс выглянул наружу. Словно следы шагов по покрытой росой траве, искрящуюся поверхность лужайки пересекали темные отпечатки его подошв, постепенно в процессе кристаллизации сливающиеся с бледно‑зеленой поверхностью склона. Хотя основная волна уже миновала, лес все еще продолжал стекленеть. Абсолютная тишина окаменевших деревьев, казалось, доказывала, что пораженное пространство увеличилось во много раз. Повсюду, насколько хватало глаз, царил стылый покой, словно они с Вентрессом затерялись где‑то в пещерах громадного ледника. Подчеркивая близость солнца, везде сверкала одна и та же лучезарная корона. Лес превратился в бесконечный лабиринт стеклянных пещер, герметически отгороженный от остального мира и освещаемый подземными светильниками.
Вентресс на миг расслабился. Задрав одну ногу на подоконник, он критически оглядел Сандерса.
– Неблизкий путь, доктор, но его стоило пройти, не так ли?
Сандерс пожал плечами:
– Как бы там ни было, для меня его конец еще не настал: мне надо разыскать своих друзей. Тем не менее я с вами согласен – это потрясающий опыт. В этом лесу есть нечто чуть ли не омолаживающее. Вам не кажется…
– Конечно, доктор.
Вентресс повернулся обратно к окну, махнув рукой, чтобы Сандерс замолчал. На плечах его костюма неярким многоцветным палимпсестом переливался иней. Он обшаривал взглядом хрустальную растительность вдоль ручья. После паузы он сказал:
– Дорогой мой Сандерс, позвольте вас уверить, не только вы чувствуете это.
– Вы уже бывали здесь? – спросил Сандерс.
– Вы подразумеваете эффект deja vu? – Вентресс огляделся по сторонам, борода скрадывала мелкие черты его лица. Доктор Сандерс заколебался.
– Нет, в прямом смысле, – сказал он.
Вентресс не обратил на это внимания.
– Все мы бывали здесь, доктор, как вскорости поймет каждый, – если только на это хватит времени.  – Последнее слово он произнес с особой, свойственной только ему тягучей интонацией, напоминающей похоронный звон колокола. Вентресс вслушался, как замирают последние отзвуки его голоса – отражаясь от хрустальных стен, словно затихающий реквием. – Но при этом я чувствую, что как раз оно‑то у нас всех и иссякает, доктор, – вы не согласны?
Доктор Сандерс пытался растереть свои руки, чтобы вдохнуть в них хоть каплю тепла. Пальцы казались хрупкими и бесплотными, и он невольно оглянулся на пустой камин, раздумывая, снабжена ли дымоходом эта ниша, витиевато украшенная с обеих сторон большущими золочеными дельфинами. И все же, несмотря на морозный воздух, доктора знобило скорее от возбуждения, чем от холода.
– Иссякает время? – повторил он. – Я об этом еще не думал. И как вы это объясните?
– Неужели это не очевидно, доктор? Разве ваша собственная «специальность» не дает ключа к разгадке? Конечно же, проказа, как и рак, прежде всего болезнь времени, результат перенапряжения в попытке превозмочь эту особую среду, разве не так?
Доктор Сандерс кивал в ответ на слова Вентресса, наблюдая, как оживилось его напоминающее череп костистое лицо, стоило ему заговорить об этом предмете, который он, по крайней мере на первый взгляд, казалось, презирал.
– Это все теория, – согласился он, когда Вентресс закончил. – Это не…
– Недостаточно научно? – Вентресс откинул назад голову. Повысив голос, он провозгласил: – Взгляните, доктор, на вирусы: кристаллическая структура свидетельствует, что они не живые, но они и не мертвые, – и однако они невосприимчивы ко времени! – Он провел рукой по подоконнику и сгреб полную горсть хрустальных зерен, а затем разбросал их по полу, словно стеклянные шарики. – Мы с вами скоро им уподобимся, Сандерс, как, впрочем, и все живое. И будем не живы и не мертвы!
Под конец своей тирады Вентресс отвернулся и снова принялся придирчиво оглядывать лес. На левой щеке у него, словно далекая молния, предвещающая конец грозы, подергивался мускул.
– Почему вы ищете Торенсена? – спросил доктор Сандерс. – Из‑за его алмазных копей?
– Не будьте идиотом, – грубо бросил через плечо Вентресс. – В этом лесу драгоценные камни повсюду, доктор. – Он презрительно соскреб пригоршню кристаллов с ткани своего костюма. – Если хотите, я насобираю вам алмазов Хоупа на целое ожерелье.
– Что вы здесь делаете? – ровным голосом спросил Сандерс. – В этом доме?
– Здесь живет Торенсен.
– Что? – Сандерс еще раз недоверчиво оглядел претенциозную мебель и зеркала в золоченых рамах, припоминая здоровяка в синем костюме за рулем «крайслера». – Я видел его всего несколько мгновений, но мне кажется, что все это не в его духе.
– Вот именно. Никогда не встречал такого дурного вкуса. – Вентресс кивнул сам себе. – А поверьте, как архитектор чего я только не повидал. Весь этот дом – жалкое посмешище. – Он указал на один из диванов с островерхой инкрустированной спинкой, которая превратилась в сверкающую пародию на картуш в стиле рококо, перевитый напоминающими козлиные рога гирляндами. – Людовик Девятнадцатый, не иначе…
Увлекшись остротами в адрес отсутствующего Торенсена, Вентресс повернулся спиной к окну. Глядя мимо него, Сандерс увидел, как увязший в ручье крокодил пытается приподняться на подгибающихся ногах, будто намереваясь вцепиться в невидимого прохожего. Прервав Вентресса, Сандерс показал на крокодила, но его опередил чужой голос:
– Вентресс!
Сердитый окрик донесся слева, из‑за окаймлявших лужайку кристаллических кустов. Секундой позже в стылом воздухе прогремел выстрел. Вентресс, разворачиваясь, отпихнул одной рукой Сандерса в сторону, и пуля угодила в потолок прямо у них над головами, сбив вниз большой кусок кристаллической массы, который разлетелся у самых их ног мириадами одинаковых лезвий. Вентресс отпрянул назад и тут же наугад выпустил пулю в кусты. Отзвуки выстрела разнеслись среди окаменевших деревьев, оживляя их яркие цвета.
– Пригнитесь! – Вентресс, согнувшись, перебежал к соседнему окну и просунул дуло ружья между покрытыми инеем оконными стеклами. На мгновение парализовавшая его паника осталась позади, он был опять во всеоружии и, похоже, даже радовался происходящему. Он всмотрелся в сад и выпрямился, когда донесшийся издалека треск веток выдал путь отступления невидимого противника.
Вентресс пересек комнату и подошел к Сандерсу, который стоял, прижавшись спиной к стене, рядом с окном.
– Все в порядке. Он ушел.
Сандерс поколебался, прежде чем сдвинуться с места. Он оглядел обступившие лужайку деревья, стараясь по возможности остаться незамеченным. На дальнем краю лужайки застывшая в обрамлении двух дубов белая беседка преобразилась в огромную хрустальную корону. Стекла ее мозаичных окон мерцали, будто выложенные самоцветами; казалось, что за ними кто‑то движется. Вентресс, однако, в открытую встал перед окном, обозревая пространство внизу.
– Это был Торенсен? – спросил Сандерс.
– Кто ж еще.
Казалось, что эта короткая стычка помогла Вентрессу расслабиться. Небрежно покачивая ружье на сгибе локтя, он расхаживал по комнате, то и дело останавливаясь, чтобы получше изучить оставленную пулей в потолке отметину. По каким‑то причинам он, очевидно, решил, что в этой междоусобице Сандерс принял его сторону, – быть может, потому, что Сандерс однажды уже спас его от нападения в туземной гавани Порт‑Матарре. Сандерс, правда, действовал чисто инстинктивно, что, конечно же, не составляло для Вентресса тайны. Вентресс, очевидно, принадлежал к категории людей, ни перед кем не чувствующих себя в долгу, в чем бы этот долг ни выражался. Сандерс догадывался, что на самом деле Вентресс ощутил какую‑то искорку близости, проскочившую между ними во время путешествия на пароходе из Либревиля, и что он целиком основывается в своих симпатиях и антипатиях на подобных совершенно случайных моментах.
В беседке больше не было заметно никакого движения. Сандерс шагнул вперед из своего укрытия возле окна.
– А нападение на вас в Порт‑Матарре – это тоже дело рук Торенсена?
Вентресс пожал плечами:
– Скорее всего, вы правы, доктор. Ну да не беспокойтесь, я за вами присмотрю.
– Вам следует быть поосторожнее – эти головорезы шутить не намерены. Если верить тому, что мне рассказал на базе армейский капитан, алмазные компании не допустят, чтобы кто‑то встал у них на пути.
Вентресс затряс головой, выведенный из себя бестолковостью Сандерса:
– Доктор! Ну сколько можно искать тривиальнейшие объяснения – наверняка вы не имеете никакого представления о своих собственных мотивах! Последний раз повторяю, мне нет никакого дела до проклятых бриллиантов Торенсена – как, впрочем, и до него самого! Причина нашей тяжбы… – Он резко смолк, уставившись невидящим взглядом в окно, и на лице у него впервые проступили следы усталости. Немного рассеянно, будто беседуя сам с собой, он продолжал: – Поверьте, я уважаю Торенсена – при всей своей неотесанности он понимает, что у нас с ним одна и та же цель, а вот что касается метода… – Вентресс повернулся на каблуках. – Пора отсюда убираться, – заявил он. – Оставаться здесь нет никакого смысла. Куда вы направляетесь?
– В Монт‑Ройяль, если это возможно.
– Вряд ли. – Вентресс показал в окно. – Центр бури лежит как раз между нами и городом. Единственная ваша надежда – выйти к реке и вернуться по ней на армейскую базу. А кого вы разыскиваете?
– Своего бывшего сотрудника и его жену. Вы знаете отель «Бурбон»? Это в стороне от города. Госпиталь миссии, где они работают, расположен по соседству с отелем.
– «Бурбон»? – Вентресс наморщил лоб. – Разве это наш век? Вы опять выпадаете из времени, Сандерс. – Он направился к двери. – Это старая развалина у черта на рогах. Оставайтесь‑ка со мной, пока мы не доберемся до опушки леса, а потом пробирайтесь обратно на военную базу.

***

Осторожно нащупывая ногой каждую ступеньку, они спускались по наросшим на лестнице кристаллам. На полпути Вентресс, шедший впереди, остановился и уступил дорогу Сандерсу.
– Мой пистолет. – Он похлопал себя по спрятанной под мышкой кобуре. – Я вас догоню. Гляньте из дверей, не видно ли чего.
Пока он возвращался назад, Сандерс пересек пустой холл. Он невольно задержался среди расцвеченных драгоценными камнями колонн. Вопреки инструкциям Вентресса, ему вовсе не улыбалось красоваться в широком дверном проеме окруженного колоннами портика. До середины холла ни из сада, ни от стоявших поодаль деревьев не доносилось ни звука, и он, повернув назад, стал дожидаться Вентресса среди колонн перед красовавшейся слева от него нишей в стене, окруженный десятками своих отражений, сверкающих в стеклянных чехлах мебели и стен.
Сандерс невольно поднял руки, чтобы поймать светящиеся радуги, разбегавшиеся по краям его одежды и по лицу. Сонмы сказочных Эльдорадо, воплощенных в его облике, чередой уходили в даль Зазеркалья – о стольких своих лучезарных отражениях он, человек света, не мог и мечтать. Он изучил профиль собственного отражения и отметил, что цветные полосы смягчили резкие линии рта и глаз, размыв оставленные временем следы, задубившие его кожу не хуже проказы. На миг он показался себе помолодевшим лет на двадцать, яркий слой румян у него на щеках едва ли оказался бы подвластен кисти Рубенса или Тициана.
Переведя взгляд в сторону, Сандерс с изумлением обнаружил, что среди всех этих радужных отражений в преломленных призмами солнечных лучах скрывается и один темный близнец. Его профиль и черты лица оставались неясными, но цвет кожи напоминал эбеновое дерево с сине‑фиолетовыми вкраплениями противоположного края спектра. Таящая в себе угрозу, что особенно подчеркивалось ярким фоном, темная фигура застыла, отвернувшись в сторону, словно догадываясь о воплощенной в ее облике злокозненности. В ее опущенной руке, как звезда в чаше с дарами, сиял клин серебристого света.
Сандерс резко отпрыгнул влево, за колонну, когда затаившийся в нише негр ринулся ему наперерез. Нож блеснул в воздухе, не задев лица Сандерса, и его белый луч тут же затерялся среди мечущихся вокруг обоих мужчин отражений, по которым струились разноцветные сверкающие потоки. Сандерс ударил негра ногой по руке, и ему показалось, что это один из головорезов, напавших на Вентресса среди мостков в гавани Порт‑Матарре. Присев так низко, что его костлявое, заостренное лицо маячило где‑то между колен, негр размахивал перед собой ножом. Сандерс попятился было к лестнице, но тут заметил огромного мулата в рубахе военного образца, который выглядывал из‑за книжного шкафа в гостиной, сжимая в покрытой шрамами руке автоматический кольт. На фоне инея его темное лицо, казалось, светилось изнутри.
Прежде чем Сандерс успел крикнуть Вентрессу об опасности, над головой у него прогремел выстрел. Нырнув вниз, он увидел, что негр с ножом корчится на полу, судорожно дергая ногами от нестерпимой боли. Кристаллическая масса соскользнула со стены у него за спиной и разбилась о диван, а негр, с трудом поднявшись на ноги, как раненое животное бросился наружу. Вслед ему с лестницы прозвучал второй выстрел, и Вентресс начал спускаться вниз, оставив свою столь удобную позицию позади перил. Его напряженное лицо трудно было разглядеть за прикладом ружья, жестом он показал, чтобы Сандерс держался подальше от входа в гостиную. Мулат, прятавшийся за книжным шкафом, бросился к дверному проему и, замерев на секунду под люстрой, выстрелил; в ответ на его бритую голову с хрустальных подвесок пролился целый ливень лучей. Он крикнул что‑то высокому белокожему мужчине в короткой кожаной куртке, который, повернувшись к лестнице спиной, колдовал над вмонтированным в стену чуть выше декоративного камина сейфом.
Прикрывая сообщника, мулат выстрелил в дверной проем. Человек у сейфа как раз вытаскивал с верхней полки небольшой металлический ящичек, когда Вентрессу удалось опрокинуть возвышавшуюся в холле стойку красного дерева поперек сводчатого прохода. Ящичек упал на пол, и десятки рубинов и сапфиров раскатились по полу у ног высокого мужчины. Не обращая внимания на Вентресса, который никак не мог прицелиться в мулата, он нагнулся и сгреб своими большими ладонями попавшиеся под руку камни. Потом они с мулатом повернулись и бросились к застекленным створчатым дверям, которые с легкостью распахнулись под ударами их плеч.
Перепрыгнув через свою баррикаду, Вентресс влетел в гостиную и заметался среди пузатых канапе и кресел. Когда он подскочил к окну, беглецы уже скрылись за деревьями, и ему оставалось только, перезарядив ружье оказавшимися в кармане патронами, пальнуть им вслед через лужайку.
Он повел стволом в сторону Сандерса, когда тот, переступив через поваленную стойку, вошел в комнату.
– Ну как, доктор, путь свободен? – Вентресс часто дышал, его узкие плечи подергивались от избытка нервного напряжения. – Что случилось? Он же не задел вас, а?
Сандерс шел прямо на него. Оттолкнув ствол ружья, который Вентресс все еще направлял в его сторону, он пристально посмотрел сверху вниз на костлявое лицо бородача, заглянул в его до крайности возбужденные глаза.
– Вентресс! Вы же с самого начала знали, что они тут, – вы чертовски ловко использовали меня как приманку!
Он смолк. Вентресс, не обращая на него ни малейшего внимания, рассматривал окрестности сквозь стеклянные створки дверей. Сандерс отвернулся, ощущение какого‑то вялого спокойствия притупило его усталость. Он заметил поблескивающие на полу драгоценные камни.
– Вы вроде бы говорили, что Торенсена не интересуют драгоценности.
Вентресс оглянулся на Сандерса, потом перевел взгляд на пол у сейфа. Не выпуская из рук ружья, он наклонился и стал ощупывать камни, не сдвигая их с места, словно озадаченный тем, что нашел их здесь. С отсутствующим видом он опустил несколько камней в карман куртки, потом собрал остальные и распихал их по карманам брюк.
Он вернулся к окну.
– Вы, конечно, правы, Сандерс, – сказал он бесцветным голосом. – Но, поверьте, я думал о вашей безопасности. – И он отрывисто бросил: – Давайте отсюда сматываться.
Когда они пробирались через лужайку, Вентресс отстал во второй раз. Сандерс остановился и оглянулся на дом, который возвышался позади них среди деревьев, как гигантский свадебный торт. Вентресс уставился на пригоршню драгоценных камней у себя на ладони. Яркие сапфиры соскальзывали вниз и ложились, расцвечивая его следы, на искрящуюся траву, когда он вступил под темные лесные своды.

Беседка

В течение часа они пробирались по руслу окаменевшего ручья. Настороженно выставив перед собой ружье, впереди ловко и сноровисто пробирался Вентресс, у него за спиной прихрамывал Сандерс. Время от времени они натыкались то на вмурованный в наст катер, то на тщетно пытавшегося встать на ноги остекленевшего крокодила, и тот, пытаясь проломить сплошной монолит цветного стекла, в беззвучной гримасе разевал пасть, которую доверху заполняли драгоценные камни.
Вентресс ни на миг не прекращал высматривать Торенсена. Кто из них за кем охотится, Сандерс так и не смог понять, как, впрочем, и причину их смертельной вражды. Хотя Торенсен уже дважды нападал на него, Вентресс, чего доброго, сам провоцировал его на это, старательно подставляя себя, будто пытаясь заманить противника в ловушку.
– Может, вернемся в Монт‑Ройяль? – прокричал доктор Сандерс, и его голос эхом раскатился под сводами. – Мы забираемся все глубже в лес.
– Мы, дорогой Сандерс, отрезаны от города. Не беспокойтесь, рано или поздно я вас туда выведу.
Вентресс ловко перепрыгнул через трещину в поверхности потока. Внизу, под массой подтаивающих кристаллов, тонкая струйка воды текла по погребенному под льдом желобку.
Они шли и шли по лесу, куда вела облаченная в белое фигурка с озабоченным взглядом, описывая иногда замкнутые круги, словно Вентресс по ходу дела знакомился с топографией этого сумеречного царства драгоценностей. Всякий раз, когда Сандерс усаживался отдохнуть на один из остекленевших стволов и стряхивал наросшие, несмотря на ходьбу, кристаллы с подошв, Вентресс нетерпеливо дожидался, не сводя с Сандерса оценивающего взгляда, словно прикидывал, не стоит ли бросить его в лесу. Воздух по‑прежнему оставался ледяным, вокруг них то смыкались, то расступались темные тени.
Затем, когда в надежде срезать путь и выйти к реке ниже по течению они оставили ручей и углубились в лес, им попались на глаза обломки разбившегося вертолета.
Поначалу, когда они наткнулись на прикорнувший в крохотной лощинке слева от тропы летательный аппарат, доктор Сандерс даже не узнал его. Вентресс остановился. С мрачным видом он указал на огромную машину, и Сандерс вспомнил, как вертолет нырнул в лес в полумиле от наблюдательного поста. Четыре искореженные лопасти в прожилках инея казались крыльями гигантской стрекозы и уже заросли ползучей порослью кристаллов, свисающих с соседних деревьев. Частично ушедший в землю фюзеляж распустился огромным полупрозрачным драгоценным цветком, в монолитных глубинах которого, словно символические рыцари какой‑то средневековой геммы, застыли за пультом управления двое пилотов. Из их серебряных шлемов изливались нескончаемые потоки света.
– Им уже не поможешь. – Гримаса сожаления перекосила рот Вентресса. Отвернувшись, он пошел было дальше. – Пойдемте, Сандерс, или вы вскоре станете таким же, как они. Лес все время меняется.
– Подождите! – Сандерс пробирался через окаменевший подлесок, расшвыривая по сторонам обломки стеклообразной листвы. Он с трудом протиснулся мимо выпуклого купола кабины. – Вентресс! Тут человек!
Вместе они спустились на дно лощины под правым бортом вертолета. Распростершись на извилистых корнях огромного дуба, цепляясь за которые он, вероятно, пытался оттуда выбраться, лежал кристаллизовавшийся человек в военной форме. Его плечи и грудь прикрывала громадная кираса из драгоценных пластин, руки были заточены в рукавицы из сплавленных воедино призм; одну из таких рукавиц Сандерс уже видел у вытащенного из реки в Порт‑Матарре человека.
– Вентресс, это же армейский капитан! Радек!
Сандерс всмотрелся в покрывавшее всю голову забрало, огромный сапфир в форме шлема конквистадора. Преломляясь в кристаллических призмах, черты лица, казалось, накладывались друг на друга в десятке различных плоскостей, но доктор Сандерс сумел тем не менее распознать слабовольный подбородок капитана Радека, армейского врача, который, собственно, и взял его на наблюдательный пункт. Он сообразил, что Радек в конце концов вернулся назад, вероятно в поисках Сандерса, когда тому не удалось выбраться из леса, но вместо этого обнаружил вертолет с обоими пилотами.
Теперь в глазах мертвеца переливались радуги.
– Вентресс! – Сандерс вспомнил утопленника в гавани Порт‑Матарре. Он прижал руки к хрустальному панцирю на груди капитана, пытаясь уловить хоть какой‑то намек на исходящее изнутри тепло. – Внутри всего этого он еще жив, помогите мне вытащить его отсюда! – Когда Вентресс выпрямился, качая головой над сверкающим телом, Сандерс выкрикнул: – Вентресс, я знаю этого человека!
Перехватив поудобнее ружье, Вентресс начал выбираться из лощины.
– Сандерс, вы только зря тратите время. – Он покачал головой, глаза его блуждали между деревьев. – Оставьте его здесь, он как‑никак обрел покой.
Но Сандерс, скользнув мимо него, перешагнул одной ногой через покрытое кристаллами тело и попытался вытащить его из лощины. Оно оказалось чудовищно тяжелым, и ему с трудом удалось поднять одну руку. Часть головы и плеча, как и правая рука, были скованы наросшим у корней дуба хрусталем. Увидев, что Сандерс принялся пинать ногами узловатые корни, пытаясь разбить лед, Вентресс предостерегающе вскрикнул. Рванув на себя туловище Радека, Сандерсу удалось высвободить его. С лица и плеч осыпалось несколько кусков кристаллической оболочки.
Вентресс с криком спрыгнул на дно лощины. Он крепко схватил Сандерса за руку.
– Ради всего святого… – начал было он, но когда Сандерс оттолкнул его в сторону, более не настаивал и отступил.
Чуть погодя, не отрывая от Сандерса своих наполненных горечью маленьких глазок, он шагнул вперед и помог ему вытащить тело из лощины.
Ярдов через сто они добрались до берега ручья. Здесь он расширялся, превращаясь в протоку ярдов десяти шириной. Ледяная корка на ее середине казалась никак не толще нескольких дюймов, и было видно, как под ней бежит вода. Оставив искрящегося Радека на берегу, где он покоился, широко разметав руки, пока облепившие его кристаллы едва заметно таяли, Сандерс отломил от одного из деревьев большой сук и принялся бить им по ледовому панцирю. Под его ударами кристаллы легко раскалывались, и всего за несколько минут ему удалось расчистить круглую полынью трех‑четырех ярдов в диаметре. Вытащив свое орудие на берег, он нагнулся, приподнял тело и переложил его спиной поперек сука, закрепив на нем плечи Радека ремнем. Если повезет, голова, поддерживаемая деревяшкой, останется над поверхностью достаточно долго, чтобы капитан успел прийти в себя, когда течение растворит все кристаллы.
Вентресс ничего не говорил, но по‑прежнему смотрел на Сандерса полными горечи глазами. Прислонив ружье к дереву, он помог доктору перенести тело к пробитой полынье. Держась за концы сука, они ногами вперед спустили Радека в воду. Быстрое течение тут же утянуло тело в белый туннель. Омываемые потоком кристаллы на руках и ногах Радека тускло сияли из‑под воды, а его наполовину погруженная в ручей голова покоилась на деревянном изголовье. Доктор Сандерс, прихрамывая, направился к берегу. Опустившись прямо на мрамор речного песка, он принялся, чертыхаясь, возиться с воткнувшимися ему в ладони и пальцы острыми иглами.
– Всего один шанс, но его надо использовать, – сказал он. Вентресс стоял в паре шагов от него. – Они наблюдают за рекой ниже по течению, может быть, они его заметят.
Вентресс подошел к Сандерсу. Его маленькое тело напряглось, подбородок уперся в грудь. Мускулы костистого лица безмолвно двигали губами, словно он тщательно подбирал слова. Он сказал:
– Сандерс, вы опоздали. Придет день, и вы поймете, чего лишили этого человека.
Доктор поднял глаза.
– Что вы имеете в виду? – раздраженно бросил он. – Вентресс, я ему кое‑чем обязан.
Вентресс не обратил внимания на его слова.
– Только запомните, доктор: если вы когда‑нибудь найдете меня в подобном состоянии, оставьте меня. Вы поняли?

***

Они пробирались через лес, не заговаривая друг с другом; иногда Сандерс отставал от Вентресса ярдов на пятьдесят. Подчас он думал, что Вентресс бросил его, но всякий раз перед ним вновь появлялась фигура в белом костюме, волосы и плечи которой покрывал тонкий пушок инея. Хотя и раздраженный бессердечностью Вентресса и отсутствием у него сочувствия в отношении Радека, Сандерс чувствовал, что поведению маленького архитектора могут найтись и другие объяснения.
Наконец они выбрались на опушку небольшой поляны, с трех сторон окруженной испещренной трещинами поверхностью речной бухты. На противоположном берегу сквозь прореху в пологе леса в небо устремлялся шпиль, венчающий крышу беседки с высоким фронтоном. К стоящим вокруг деревьям со шпиля протянулась редкая паутина тусклых прядей, словно прозрачная вуаль, придающая и стеклянному саду, и хрустальному домику приглушенный матовый лоск, свойственный белому мрамору могильных надгробий.
Еще более усиливали это впечатление окна опоясывавшей беседку веранды, изукрашенные тщательно проработанными в подражание узорочью на створках склепа завитками.
Махнув Сандерсу, чтобы тот оставался на месте, Вентресс, выставив перед собой ружье, подобрался ближе к беседке. Впервые за все время их знакомства Вентресс показался Сандерсу неуверенным в себе. Он вглядывался в эту постройку, как отважный путешественник, внезапно наткнувшийся в дебрях джунглей на таинственное и внушающее страх святилище.
Высоко над ним в полуденном свете медленно трепыхалась золотая иволга со спеленатыми стеклянным пологом крыльями. Рябь от ее движений расходилась кругами прозрачного света.
Вентресс взял себя в руки. Не обнаружив в беседке никаких признаков жизни, он, перебегая от дерева к дереву, добрался до реки и, крадучись как кошка, пересек ее льдистую гладь. В десяти ярдах от беседки он вновь остановился, невольно отвлеченный иволгой, сверкающей в пологе листвы у него прямо над головой.
– Это Вентресс – хватайте его!
На поляне грохнул выстрел, эхом отразился от раскинувшейся окрест хрупкой листвы. Застигнутый врасплох, Вентресс припал к ступеням беседки, вглядываясь в ее окна. На краю поляны в пятидесяти ярдах позади него появился высокий светловолосый мужчина в короткой черной кожаной куртке – Торенсен. С револьвером в руке он бросился к беседке. Притормозив на бегу, он еще раз выстрелил в Вентресса; по поляне разнесся многократно отраженный грохот выстрела. За спиной у Сандерса, словно рушащиеся стены зеркального домика, свисавшие с деревьев хрустальные шпалеры мха становились мутными и обваливались.
Открылась задняя дверь беседки. Сжимая в руках винтовку, на веранду выбрался обнаженный африканец, левую ногу и левую же сторону торса которого прикрывал хирургический пластырь. Он неловко оперся о колонну и выстрелил в затаившегося на крыльце Вентресса.
Спрыгнув с веранды, Вентресс, как заяц, припустил через реку, согнувшись почти вдвое и перескакивая через трещины. В последний раз оглянувшись, он с перекошенным от страха лицом помчался к деревьям; грузному Торенсену было за ним не поспеть.
Но тут, когда Вентресс добрался до излучины бухточки, где она расширялась, прежде чем слиться с рекой, над серебристыми веерами торчащей вдоль самой кромки берега болотной травы возникла фигура бритоголового мулата. Его огромное темное тело, четко очерченное на фоне окружающего леса белым инеистым контуром, метнулось вперед, словно бык, намеревающийся поддеть на рога спасающегося от него матадора. Вентресс проскочил от него в считанных футах, и мулат, резко, как бичом, взмахнув рукой, метнул в воздух над самой головой Вентресса стальную сеть. Потеряв от ее удара равновесие, Вентресс упал, проскользив по инерции ярдов десять, сквозь ячейки сети было видно его испуганное лицо.
Удовлетворенно заворчав, мулат вытащил из‑за пояса пангу и тяжело шагнул к крохотной фигурке, простертой перед ним, будто связанное животное. Вентресс колотился в сети, пытаясь высвободить свое ружье. В десяти футах от него мулат на пробу рассек воздух мощным ударом и бросился вперед, чтобы добить соперника.
– Торенсен! Остановите его! – закричал Сандерс. Все случилось так быстро, что Сандерс не успел сдвинуться с места, а в ушах у него еще звенели отзвуки выстрелов. Он вновь крикнул что‑то Торенсену, который, подбоченясь, дожидался развязки у крыльца беседки, повернув в сторону свое длинное лицо, как бы не желая принимать в происходящем никакого участия.
Елозя спиной по земле, Вентресс сумел частично высвободиться из силков. Выпустив ружье из рук, он стянул сеть себе на пояс. Мулат навис над ним с занесенной пангой.
Дернувшись, как эпилептик, Вентресс смог откатиться на несколько футов. Громкий хохот мулата захлебнулся в злобном вопле. Кристаллическая корка подалась у него под ногами, и он до самых колен провалился сквозь наст. Напрягшись изо всех сил, он сумел перенести вес своего тела на высвобожденную из пролома ногу, но стоило ему попытаться вытянуть и вторую, как первая опять провалилась по колено. Вентресс отпихнул сеть в сторону, и мулат, подавшись вперед, рубанул пангой по льду в каких‑то дюймах от его башмаков.
Вентресс, пошатываясь, поднялся на ноги. Ружье по‑прежнему опутывала сеть, и он, подхватив и то и другое, бросился по насту прочь. Позади него мулат, словно впавший в неистовство морской лев, прорубался через ломкий наст, круша его налево и направо тяжелыми ударами своей панги.
Вскоре Вентресс был вне пределов досягаемости. Там, где бухточка расширялась, пролегала более глубокая протока, которую прикрывал лишь совсем тонкий слой наста.
С корки под ногами Вентресса осыпался иней, но извилистые дорожки твердого льда выдерживали вес его хрупкого тела. Через двадцать ярдов он добрался до берега и метнулся под прикрытие деревьев. Когда перевязанный пластырем африканец с веранды беседки выпустил ему вслед последнюю пулю, доктор Сандерс находился в самом центре поляны. Он смотрел, как мулат барахтается в заполненной влажными кристаллами яме, с остервенением врубаясь в них и посылая во все стороны сонмы радужных сполохов.
– Эй вы! Идите сюда! – Торенсен поманил Сандерса револьвером к себе. Кожаная куртка, которую он носил поверх синего костюма, выгодно скрадывала его дородность и подчеркивала мускулатуру На длинном лице под светлыми волосами застыло насупленное выражение. Когда Сандерс подошел поближе, он испытующе вгляделся в него.
– Что вы тут делаете с Вентрессом? Разве вы не из группы экспертов? Я видел вас на набережной вместе с Радеком.
Доктор Сандерс собрался было ответить, но Торенсен поднял руку. Показав на маячившего на веранде с наведенной на Сандерса винтовкой африканца, Торенсен зашагал по направлению к мулату:
– Я сейчас вернусь – не вздумайте убегать.
Неподалеку от беседки мулату наконец удалось выбраться на поверхность потверже. Завидев подходящего Торенсена, он разразился криками и, отчаянно жестикулируя, замахнулся пангой на раздробленную ледяную корку, словно пытаясь оправдаться за то, что упустил Вентресса. Торенсен на это кивнул и отпустил его, со скукой взмахнув рукой. Пройдя чуть дальше по застывшей глади, он принялся пробовать ногой полуоформившиеся кристаллы на прочность. Несколько минут он разгуливал взад‑вперед, поглядывая в сторону реки, словно прикидывая расположение и размеры подземных протоков.
Когда он вернулся к Сандерсу, влажные кристаллы с его башмаков рассыпали во все стороны разноцветные блики. Вполуха он выслушал рассказ Сандерса о том, как тот заблудился в лесу после крушения вертолета. Сандерс описал свою случайную встречу с Вентрессом и то, как они потом наткнулись на тело Радека. Припомнив горестные протесты, которыми осыпал его Вентресс, доктор подробно изложил свои соображения, которые побудили его, на первый взгляд, утопить мертвеца.
Торенсен угрюмо кивнул:
– У него, может, и есть шанс. – Словно для того, чтобы приободрить Сандерса, он добавил: – Вы делали то, что надо.
Мулат и обнаженный, наполовину залепленный хирургическим пластырем, африканец расселись на ступеньках, ведущих к веранде. Мулат точил свою пангу, а его напарник, опустив винтовку на голое колено, обшаривал взглядом лес. У него было худощавое смышленое лицо молодого клерка или младшего инженера, и время от времени он бросал на Сандерса взгляды, в которых сквозило признание в докторе собрата, пусть и далекого, по касте людей с образованием. Сандерс вспомнил, что именно его темное отражение, сжимавшее в руке нож, он и перепутал со своим собственным в зеркальном холле дома Торенсена.
А Торенсен поглядывал через плечо на окна беседки, не вполне, казалось, отдавая себе отчет в присутствии Сандерса. Доктор заметил, что, в отличие от костюма Вентресса и его собственной одежды, кожаную куртку Торенсена иней не тронул.
– Вы не можете отвести меня обратно к военному посту? – спросил он шахтовладельца. – Я уже несколько часов пытаюсь выбраться из леса. А где отель «Бурбон», вы знаете?
Вытянутое лицо Торенсена помрачнело.
– Армия отсюда далеко. Стужа расползлась по всему лесу. – Он махнул револьвером в сторону реки. – А что насчет Вентресса? Бородача? Где вы его подцепили?
Сандерс еще раз все ему объяснил. Ни Торенсен, ни мулат не признали в нем человека, защищавшего Вентресса от нападения в Порт‑Матарре.
– Он укрывался в доме у реки. В вашем доме, – сказал он. – Почему вы стреляли в него? Он что, преступник? Пытается украсть что‑то с ваших копей?
Молодой африканец с винтовкой рассмеялся. Торенсен, не изменившись в лице, кивнул. Отвечал он уклончиво, будто не был уверен в себе и никак не мог решить, что же ему делать с Сандерсом.
– Даже хуже. Он безумец, он совсем свихнулся.
Он повернулся и начал подниматься по ступенькам, махнув рукой Сандерсу, будто поощряя его к самостоятельной вылазке в лес.
– Будьте настороже, никогда не знаешь, что выкинет лес в следующий миг. Не останавливайтесь, лучше уж кружите на одном месте.
– Подождите минутку! – позвал его Сандерс. – Я хочу остаться здесь. Мне нужна карта, я должен разыскать этот самый отель «Бурбон».
– Карта? Какой теперь от нее прок? – Торенсен колебался, поглядывая на беседку, – словно опасался, что Сандерс чем‑то осквернит ее светозарную белизну. Когда доктор бессильно уронил руки, Торенсен, пожав плечами, кивнул своим людям, чтобы они от него не отставали.
– Торенсен! – Сандерс шагнул вперед. Он показал на молодого африканца с перевязанной ногой. – Дайте мне осмотреть его и оказать помощь. Я же врач.
Все трое обернулись, даже огромный мулат с интересом воззрился на Сандерса. На дне его злобных глаз промелькнула искорка небескорыстного интереса. Торенсен глядел на Сандерса сверху вниз, как будто видел его в первый раз.
– Врач? Ну да, Радек говорил… помню‑помню. Хорошо, доктор?..
– Сандерс. У меня с собой ничего нет, ни медикаментов, ни…
– Все в порядке, доктор, – сказал Торенсен. – Это даже очень хорошо. – Он кивнул сам себе, будто все еще решая, стоит ли приглашать Сандерса в беседку. Потом смягчился: – Ладно, доктор, можете зайти минут на пять. Возможно, я вас кое о чем попрошу.
Доктор Сандерс поднялся на веранду. Вся беседка состояла из одной‑единственной круглой комнаты с примыкавшей к ней сзади крохотной кухонькой и кладовкой.
Окна закрывали темные ставни, ныне накрепко скованные с оконными рамами кристаллами, заполнившими промежуток между ними, и свет проникал внутрь только через дверь.
Торенсен окинул взглядом лес и спрятал револьвер. Подождав, пока оба африканца отправятся вокруг беседки к задней двери, он повернул дверную ручку. Сквозь покрытое изморозью стекло Сандерс разглядел смутные очертания большой кровати с высоким пологом, несомненно перенесенной сюда из спальни дома, послужившего им с Вентрессом укрытием от бури. На пологе красного дерева, прижав к губам свирели, резвились позолоченные купидоны, а поддерживали его на вытянутых вверх руках четыре обнаженные кариатиды.
Торенсен прочистил горло.
– Миссис… Вентресс, – наконец объяснил он, понизив голос.

Серена

Взгляд их застыл на покоившейся в постели фигуре; она лежала, откинувшись на валик и выпростав горячечную руку поверх шелкового стеганого покрывала. Поначалу доктору Сандерсу показалось, что перед ним пожилая женщина, возможно мать Вентресса, но потом он сообразил, что она молода, еще почти ребенок, лет двадцати или чуть больше. Длинные платиновые волосы белой шалью прикрывали ее плечи, тонкое лицо с высокими скулами тянулось к источнику скудного света. Не исключено, что в свое время ее хрупкая фарфоровая красота завораживала взгляд, но теперь полупрозрачная кожа и померкший блеск глаз делали молодую женщину преждевременно состарившейся и напоминали доктору Сандерсу его пациентов из детской палаты соседнего с лепрозорием госпиталя в последние минуты их жизни.
– Торенсен, – расколол янтарный полумрак ее голос. – Опять холодает. Не развести ли огонь?
– Дерево не будет гореть, Серена. Оно все превратилось в стекло. – Торенсен стоял в изножье кровати, глядя сверху вниз на молодую женщину. В своей кожаной куртке он походил на полицейского, неловко переминающегося с ноги на ногу в комнате больного, куда его заставил прийти долг. Он расстегнул молнию на куртке. – Посмотри, что я принес тебе, Серена, они тебе помогут.
Он нагнулся и рассыпал по покрывалу несколько пригоршней красных и синих драгоценных камней. Рубины и сапфиры самых разных размеров засверкали в меркнущем послеполуденном свете с лихорадочной силой.
– Спасибо, Торенсен… – Голая рука девушки скользнула по покрывалу к самоцветам. От алчности в ее полудетском лице появилось что‑то лисье. В глазах у нее неожиданно промелькнул отблеск лукавого коварства, и Сандерс смутно начал понимать, почему этот детина относится к ней с таким почтением. Зачерпнув полную горсть драгоценностей, она крепко прижала их к своей шее; на коже в этих местах появились синие пятна, похожие на следы от пальцев. Казалось, прикосновение камней оживило ее, она пошевелила ногами, и несколько камней соскользнуло с покрывала на пол. Она подняла глаза на доктора Сандерса, потом повернулась к Торенсену.
– В кого ты стрелял? – спросила она чуть погодя. – Я слышала выстрелы. От них у меня разболелась голова.
– В крокодила, Серена. В округе немало коварных крокодилов. Приходится держать ухо востро.
Молодая женщина кивнула. Рукой с зажатой в ней пригоршней самоцветов она показала на Сандерса:
– Кто это такой? Что он тут делает?
– Это врач, Серена. Его прислал капитан Радек.
– Но ты говорил, что мне не нужны никакие врачи.
– Ну конечно, Серена, мне ли этого не знать. Доктор Сандерс просто зашел осмотреть одного из африканцев.
Выдавливая из себя вымученные ответы, Торенсен не переставая разглаживал лацканы своей куртки, глядя куда угодно, только не на Серену.
Сочтя, что теперь‑то Торенсен даст ему осмотреть молодую женщину, Сандерс подошел поближе к кровати. Затрудненное дыхание свидетельствовало о чахотке, а анемия не вызывала никаких сомнений, но он все же протянул руку, чтобы взять ее за запястье.
– Доктор… – Повинуясь какому‑то противоречивому порыву, Торенсен потянул его в сторону от кровати. Сделав рукой невнятный жест, он махнул ею по направлению к кухонной двери.
– Я думаю, позднее, доктор, ладно? – Он быстро обернулся к молодой женщине. – Тебе лучше немного отдохнуть, Серена.
– Но, Торенсен, мне этого мало, ты всего‑то и принес сегодня… – Ее рука, словно клешня, обшаривала покрывало в поисках драгоценностей, тех самых камней, которые Торенсен с мулатом забрали совсем недавно из встроенного в стену сейфа.
Сандерс собрался было возразить, но Серена уже отвернулась от них и, казалось, погрузилась в сон, а самоцветы, как скарабеи, остались лежать на белой коже ее груди.
Торенсен слегка подтолкнул Сандерса локтем. Они вышли на кухню. Перед тем как закрыть за собой дверь, Торенсен окинул молодую женщину тоскливым взглядом, словно боясь, что она может обратиться в прах, стоит ему ее покинуть.
Не вполне отдавая себе отчет в присутствии Сандерса, он пробормотал:
– Нам надо бы перекусить.
В дальнем конце кухни, у самой входной двери, на скамейке сидели, подремывая над своим оружием, мулат и обнаженный африканец. Кухня была почти пуста. Отключенный холодильник громоздился на холодной плите. Открыв его дверцу, Торенсен начал опустошать свои карманы, перекладывая оставшиеся драгоценные камни на полки холодильника, где они рассыпались, словно вишни, среди полудюжины банок консервированной говядины и бобов. Как и все остальное в кухне, холодильник снаружи был покрыт легким глянцем изморози, но внутри стенки его камеры оставались чистыми.
– Кто она такая? – спросил доктор Сандерс, когда Торенсен вскрыл банку. – Вам необходимо забрать ее отсюда. Она нуждается в тщательном лечении, здесь не место для…
– Доктор! – Торенсен, чтобы утихомирить Сандерса, поднял руку. Казалось, будто он постоянно что‑то скрывает и поэтому отводит глаза в сторону, когда Сандерс смотрит на него в упор. – Она моя… жена, да, – проговорил он, забавно подчеркивая собственные слова, словно все еще не до конца свыкшись с этим фактом. – Серена. Здесь она в безопасности, пока я слежу за Вентрессом.
– Но он только и пытается, что спасти ее! Ради Бога, послушайте…
– Он душевнобольной! – с неожиданной силой выкрикнул Торенсен. Оба негра на противоположном конце кухни обернулись и уставились на него. – Он провел шесть месяцев в смирительной рубашке! Он вовсе не пытается помочь Серене, он просто хочет забрать ее обратно в свой безумный дом посреди болота.

***

Пока они ели, выуживая вилками холодное мясо прямо из банки, он рассказал Сандерсу кое‑что о Вентрессе, об этом странном меланхоличном архитекторе, спроектировавшем множество новых правительственных зданий в Лагосе и Аккре, а затем, два года тому назад, ни с того ни с сего бросившем свою работу. Он женился на Серене, когда той было всего семнадцать (задобрив деньгами ее родителей, бедную французскую чету из Либревиля), всего через несколько часов после того, как впервые встретил ее на улице неподалеку от своего офиса, из которого вышел в тот день в последний раз. Затем он забрал ее в построенный им на заболоченном островке гротескный домик – среди кишащих крокодилами болот в десяти милях к северу от Монт‑Ройяля, где река Матарре распадается на цепочку мелких озер. По словам Торенсена, после женитьбы Вентресс почти не разговаривал с Сереной, не отпуская ее при этом из дома, так что общалась она только со служанкой – слепой негритянкой. Похоже, что в своего рода прерафаэлитской грезе он заточил свою юную невесту у себя в доме вместо утраченного им творческого воображения. Там и нашел ее, уже больную туберкулезом, Торенсен во время одной из своих охотничьих вылазок, когда у его катера переломилась ось винта и он вынужден был пристать к острову. Он не раз навещал ее во время долгих отсутствий Вентресса, и в конце концов она сбежала вместе с ним из объятого пламенем дома. Торенсен поместил ее в санаторий в Родезии, а сам тем временем подготовил к ее возвращению свой большой особняк в Монт‑Ройяле, в котором собрал множество имитаций старинных предметов. После того как она исчезла и были предприняты первые шаги к расторжению брака, Вентресс совершенно обезумел и даже провел некоторое время в качестве добровольного пациента в клинике для душевнобольных. Теперь он вернулся, снедаемый одной мечтой: выкрасть Серену и возвратиться с ней в свой разоренный дом на болоте. Торенсен, похоже, был убежден в том, что именно жуткой атмосферой безумия, которая вызвана присутствием Вентресса, и обусловлено затянувшееся недомогание Серены.
Однако когда Сандерс в надежде, что ему удастся убедить Торенсена увезти девушку из замерзшего леса, попросил еще раз показать ее ему, владелец рудников стал возражать.
– Здесь ей хорошо, – упрямо заявил он Сандерсу. – Не беспокойтесь.
– Но, Торенсен, как вы думаете, сколько еще она здесь протянет? Весь лес кристаллизуется, вы что, не понимаете?..
– С ней все в порядке! – настаивал на своем Торенсен. Он встал и сверху вниз уставился на стол – ссутулившаяся фигура со светлыми волосами, вырисовывающаяся в полумраке. – Доктор, я в этом лесу уже давно. Здесь у нее единственный шанс выжить.
Озадаченный этим загадочным замечанием и тем смыслом, который в него вкладывал Торенсен, Сандерс уселся рядом с ним на стул. Со стороны реки до них сквозь сумрак долетел звук сирены, его отголоски многократно отразились от хрупкой листвы вокруг беседки.
Торенсен обменялся парой фраз с мулатом и вернулся к Сандерсу:
– Оставляю вас на их попечение, доктор. Я скоро вернусь. – С полки возле плиты он взял рулон перевязочных бинтов и кивнул раненому африканцу: – Кагва, пусть доктор тебя осмотрит.
После ухода Торенсена Сандерс осмотрел огнестрельные ранения на ноге и груди африканца и заменил приложенную к ним корпию. Кожу пробило с десяток дробинок, но раны, казалось, уже наполовину затянулись, остались не слишком заметные отверстия, которые, похоже, не собирались ни кровоточить, ни воспаляться.
– Вам повезло, – сказал он африканцу, закончив свою работу. – Удивляюсь, как вы вообще можете ходить, – и добавил: – Я видел вас сегодня утром – в зеркалах, в доме Торенсена.
Юноша дружелюбно улыбнулся:
– Мы‑то высматривали месье Вентресса, доктор. В этом лесу охотничий сезон в разгаре, а?
– Вы правы. Хотя я сомневаюсь, что кто‑нибудь из вас на самом деле знает, за чем охотится. – Сандерс заметил, что мулат наблюдает за ним со внезапно пробудившимся интересом. – Скажите, – спросил он Кагву, стремясь выжать как можно больше из общительного юноши, – вы работаете у Торенсена? Я имею в виду – на шахте?
– Работы на шахте прекращены, доктор, но я заведовал там техническим обеспечением, – и он не без гордости кивнул. – Обеспечением всей шахты.
– Ответственный пост. – Сандерс показал на дверь в спальню, за которой лежала молодая женщина. – Миссис Вентресс – Серена, так, по‑моему, называл ее Торенсен, – ее нужно отсюда забрать. Вы же образованный человек, мистер Кагва, вы понимаете это. Еще несколько дней здесь – и она уже не жилец на этом свете.
Кагва отвернулся от доктора и про себя улыбнулся. Взглянув на повязки у себя на ноге и груди, он задумчиво их потрогал.
– «Не жилец на этом свете» – здорово сказано, доктор. Я понимаю, что вы хотите сказать, но сейчас для мадам Вентресс лучше остаться здесь.
С трудом не повышая голоса, Сандерс сказал:
– Ради Бога, Кагва, но ведь она же умрет! Вы что, этого не понимаете? Не понимаете, с чем играет Торенсен?
Кагва поднял руки, успокаивая Сандерса. Повернувшись на здоровой ноге, он прислонился больной к столу.
– Вы, доктор, говорите на медицинском языке. Послушайте! – настойчиво перебил он, когда Сандерс попытался было возражать. – Я ссылаюсь не на местную магию, я же образованный африканец. Но в этом лесу случается множество странных событий, и вы, доктор, еще…
Он замолк на полуслове – мулат что‑то ему рявкнул и вышел на веранду. Было слышно, как к беседке возвращается Торенсен, а с ним еще двое или трое; хрупкая листва хрустела у них под ногами.
Когда Сандерс двинулся к двери, Кагва дотронулся до его руки. Внимание доктора привлекла его предупредительная улыбка.
– Запомните, доктор, в лесу идешь в одну сторону, но смотришь в обе… – И с ружьем в руке он захромал прочь, стараясь не опираться на забинтованную ногу.

***

Торенсен приветствовал Сандерса на веранде. Он неуклюже вскарабкался на крыльцо и застегнул молнию на куртке, чтобы спастись от царившего в беседке могильного холода.
– Вы еще здесь, доктор? У меня для вас пара провожатых. – Он указал на двух африканцев, оставшихся у подножия ступенек. Как члены команды его катера, они носили джинсы и голубые хлопчатобумажные рубахи. Один надвинул на лоб островерхую белую каскетку. Оба сжимали в руках карабины и с явным интересом вглядывались в лес.
– Мой катер пришвартован неподалеку, – объяснил Торенсен, – и я бы отправил вас по реке, если бы не заклинило мотор. Как бы там ни было, они быстренько доставят вас прямо в Монт‑Ройяль.
И с этими словами он прошагал на кухню; буквально через мгновение Сандерс услышал, как он вошел в спальню.
В окружении четырех африканцев, силуэты которых, покрытые искрящимся инеем, четко вырисовывались на окружающем темном фоне, Сандерс подождал, не вернется ли Торенсен. Потом повернулся и отправился следом за своими проводниками, оставив шахтовладельца и Серену Вентресс запертыми в склепе беседки. Когда они вошли в лес, он оглянулся на веранду, откуда за ним все еще наблюдал молодой африканец. Его темное тело, разделенное из‑за белых бинтов на две почти равные половины, напомнило Сандерсу о Луизе Пере и ее словах о равноденствии. Обдумывая свой короткий разговор с Кагвой, он начал понимать, какими мотивами руководствовался Торенсен, удерживая Серену Вентресс внутри пораженной зоны. Опасаясь, что она может умереть, он предпочел частично пожертвовать под этими хрустальными сводами ее жизнью, чем обречь девушку на физическую смерть во внешнем мире. Вероятно, он видел насекомых и птиц, заточенных живьем внутри собственных призм, и по ошибке решил, что здесь кроется единственная возможность спасти свою умирающую невесту.
По тропке, огибающей бухту, они направились к инспекционному лагерю, который, по оценке Сандерса, находился примерно в трех четвертях мили вниз по течению реки. Оставалась надежда, что армейский пост окажется у самой границы зараженной зоны, и солдаты смогут по следам отыскать беседку и спасти шахтовладельца и Серену Вентресс.
Оба проводника шагали очень быстро, практически не останавливаясь, чтобы сориентироваться, один впереди Сандерса, а другой, тот, что носил островерхую каскетку, ярдах в десяти позади. Минут через пятнадцать, когда они прошли уже с милю, а лес даже и не думал редеть, Сандерс вдруг понял, что моряки на самом деле получили совсем другое задание и отнюдь не стремились вывести его в безопасное место. Выпроводив доктора в лес, Торенсен, вне всякого сомнения, использовал его, говоря словами Вентресса, как подсадную утку, будучи уверен, что архитектор попытается добраться до Сандерса, чтобы получить информацию о своей похищенной жене.
Когда они во второй раз вышли на небольшую прогалину, зажатую между двумя дубовыми рощицами, Сандерс остановился и пошел назад к матросу в каскетке. Он начал было с ним препираться, но тот только покачал головой и указал Сандерсу карабином вперед.
Минут через пять Сандерс обнаружил, что остался один. Тропа перед ним опустела. Он вернулся на прогалину, где на лесной подстилке мерцали бесхозные тени. Провожатые исчезли среди подлеска.
Сандерс оглянулся через плечо на окружавшие прогалину темные гроты, вслушиваясь, не раздастся ли звук шагов, но чехлы, окутавшие деревья, пели и потрескивали, пока лес выстывал в темноте. Над головой, сквозь протянувшуюся над поляной сеть из стеклянных волокон, виднелся щербатый шар луны. Вокруг него в стеклянных стенах, словно светлячки, поблескивали отражения звезд.
Он заспешил по тропе дальше. В темноте его одежда постепенно начала светиться, покрывавший ткань иней в свете звезд расшил ее блестками. Циферблат часов ощетинился остриями кристаллов, руку Сандерса будто охватил браслет из лунного камня.
В ста ярдах позади доктора за деревьями громыхнул ружейный выстрел. В ответ дважды огрызнулся карабин, и до скорчившегося за стволом Сандерса донеслась мешанина звуков: топот бегущих ног, крики, ружейная пальба.
Внезапно все стихло. Сандерс ждал, вглядываясь в темноту вокруг себя. С тропинки донеслось несколько отрывочных, не вполне внятных звуков. Кто‑то вскрикнул, и тут же последовал ружейный выстрел. Откуда‑то донесся жалобный вопль африканца.
Пробираясь между деревьями, Сандерс пустился в обратный путь. В пяти ярдах от тропы, в ложбинке между корней дуба он наткнулся на тело умирающего проводника. Тот привалился к стволу дуба, отброшенный силой выстрела. Невидящими глазами смотрел он на приближающегося Сандерса, одной рукой прикрывая ручеек крови, бегущей из раздробленной груди. В десятке футов от него валялась островерхая каскетка, на которой отпечатался след маленькой ноги.
Сандерс опустился рядом с ним на колени. Африканец смотрел куда‑то в сторону. Его влажные глаза неотрывно следили за просвечивающей между деревьев далекой рекой. Ее окаменевшая гладь, словно белоснежный лед, протянулась до самого переливающегося самоцветами леса на противоположном берегу.
Со стороны беседки завыла сирена. Сообразив, что Торенсен и его люди вряд ли станут с ним церемониться, Сандерс поднялся. Африканец молча умирал у его ног. Оставив его, Сандерс пересек тропинку и устремился к реке.
Когда он добрался до берега, в четверти мили от себя он увидел пришвартованный в крохотном озерце незамерзшей воды катер, неподалеку от которого открывалось устье узкого протока, огибающего полуразрушенный причал. С мостика светил прожектор, его лучи играли на белой поверхности, что обрамляла открытую воду.
Пригнувшись, Сандерс пробирался среди растущей по краю берега осоки. Перед ним, расцвеченная блуждающим лучом прожектора, мерцала среди остекленевших деревьев его бегущая тень – темный силуэт, испещренный сверкающими самоцветами.
В полумиле вниз по течению русло расширялось, образуя обширный ледник. По другую его сторону Сандерс увидел верхушки крыш далекого Монт‑Ройяля. Словно пешеходная дорожка из застывшего газа, сквозь темноту уходила разрываемая глубокими провалами речная гладь. По дну протоки струилась ледяная вода, остаток былого полноводного потока. Сквозь трещины и расщелины Сандерс пытался заглянуть туда, в надежде отыскать тело капитана Радека, выброшенного на прибрежный лед.
Вынужденный покинуть реку, когда ее гладь вздыбилась чередой огромных наледей, доктор добрался наконец до окраины Монт‑Ройяля. Покрытая инеем ограда и оставленное оборудование безошибочно позволяли узнать территорию инспекционного поста. Передвижная лаборатория, расположенные неподалеку столики и оборудование – все покрывал толстый слой инея. Веточки в центрифуге вновь расцвели сверкающими побегами самоцветов. Сандерс подобрал брошенный шлем, превратившийся в стеклянного дикобраза, и закинул его в окно лаборатории.
В темноте белые крыши домов шахтерского городка тускло светились, напоминая собой мрачные храмы какого‑то некрополя. Их карнизы украшали бесчисленные шпили и готические химеры, связанные между собой перекинувшимся через дороги переплетением нитей. Стылый ветер разгуливал по пустынным улицам, блуждал по доходящему до пояса окаменевшему лесу ощетинившихся шипов, по вмурованным в него брошенным машинам, увязшим в этой чаще, словно ископаемые ящеры на дне древнего океана.
Превращения повсюду шли все быстрее и быстрее. Ноги Сандерса оказались заточены в огромные хрустальные шлепанцы. Торчащие из них шипы позволяли ему передвигаться по усеянной остриями обочине дороги, но направленные друг против друга иглы угрожали вскоре срастись воедино и приковать его к земле.
С востока доступ в город преграждал лес, а дорога была разворочена. Сандерс поплелся обратно к реке, надеясь перебраться через вереницу наледей и пробиться на юг к военному лагерю. Взбираясь на первую из хрустальных глыб, он услышал, как подземные потоки вливаются из‑под морены в свободный речной поток.
Наледь по диагонали пересекала длинная расщелина с низко нависшим над ней козырьком, она привела Сандерса к лабиринту галерей, напоминающих эфемерные колоннады готического собора. Далее ледопады рушились на белый пляж, который, казалось, служил южной границей пораженной зоны. Среди ледопадов открывались жерла погребенных протоков, и прозрачная струя пропитанной лунным светом воды устремлялась между глыбами, чтобы влиться в обмелевшую реку, уровень воды в которой понизился по крайней мере футов на десять. Сандерс брел по замерзшему берегу, вглядываясь в стеклянный лес по обе стороны от реки. Деревья здесь начинали тускнеть, хрустальные оболочки, будто подтаявший лед, лоскутьями облепляли стволы.
В пятидесяти ярдах дальше по ледяному пляжу, который сужался, омываемый потоком воды, Сандерс заметил стоящую под одним из низко нависших деревьев темную человеческую фигуру. Устало взмахнув рукой, доктор бросился к ней.
– Подождите! – позвал он, опасаясь, что человек может отступить в лес. – Я здесь…
В десяти ярдах от него Сандерс перешел на шаг. Человек не шевелясь стоял под деревом. Склонив голову, он держал на плечах большой обломок выловленного из реки дерева. Солдат, решил Сандерс, добывший годные для костра дрова.
Когда Сандерс подошел к нему поближе, человек шагнул вперед – угрожающе и в то же время пугливо. Отраженный от ледопадов свет расцветил его изуродованное тело.
– Радек… О Боже! – Потрясенный, Сандерс отшатнулся назад; споткнувшись о выступающий из‑подо льда корень, он чуть не упал. – Радек?..
Человек колебался – как раненое животное, которое никак не может решиться, сдаться ему на милость охотника или напасть. На плечах он по‑прежнему нес закрепленную Сандерсом деревянную жердь. Левую половину его тела болезненно перекосило, как будто он пытался сбросить с себя взгромоздившегося ему на плечи инкуба, но не мог поднять руку к ремню на затылке. Правая же, казалось, безвольно свешивалась с деревянной перекладины креста. Плечо было разворочено огромной раной, от локтя до груди зияла обнаженная плоть. Чудовищно ободранное лицо, с которого на Сандерса смотрел единственный глаз, все еще истекало кровью, капавшей вниз на белоснежный лед.
Узнав ремень, которым он приторочил к плечам Радека деревянную поперечину, доктор Сандерс сделал успокаивающий жест и шагнул вперед. Он вспомнил предостережение Вентресса и кристаллы, отломанные им от тела, пока он вытаскивал Радека из‑под вертолета. Припомнил он и Арагона, постукивающего себя по клыку со словами: «Покрыт?.. Мой зуб из золота целиком, доктор».
– Радек, дайте я помогу… – Сандерс подступил ближе, видя, что Радек колеблется. – Поверьте, я хотел спасти вас…
Все еще пытаясь избавиться от деревянного груза, Радек уставился сверху вниз на Сандерса. На его лице, казалось, отразились еще не оформившиеся мысли, а мигающий глаз сфокусировался на докторе.
– Радек… – Сандерс поднял руку, чтобы удержать его, не понимая, бросится ли капитан на него или устремится, словно раненый зверь, в лесную чащу.
Волоча ноги, Радек подобрался ближе. В горле у него что‑то заурчало. Он попытался шагнуть дальше и чуть не опрокинулся под тяжестью раскачивающейся жерди.
– Заберите меня… – начал он и сделал еще один неверный шаг. Словно скипетр, вытянул перед собой окровавленную руку. – Заберите меня назад!
Он с трудом держался на ногах, под тяжелым ярмом его качало из стороны в сторону, одна нога шлепала по льду, а лицо заливало свечение лесных самоцветов. Сандерс смотрел, как капитан судорожно дернулся вперед, вытянув руку, словно собираясь опереться на плечо доктора. Но он уже, казалось, забыл о Сандерсе, привлеченный играющим на ледопадах светом.
Сандерс отступил с его пути, но Радек, неожиданно шагнув вбок, развернул деревянную поперечину и вновь оказался перед доктором.
– Заберите меня!..
– Радек!.. – От удара у Сандерса перехватило дыхание, он, спотыкаясь, двинулся вперед, словно зевака, гонимый к некой кровавой Голгофе ее грядущей жертвой. Один неуверенный шаг за другим, все быстрее и быстрее, Радек теснил Сандерса, а перекладина на его плечах отрезала доктору все пути к спасению.
Сандерс бросился бегом в сторону ледопадов. В двадцати ярдах от первой из глыб, где выплескивались на поверхность подземные потоки, такие же темные и холодные, как и его воспоминания о внешнем мире, он развернулся и побежал к отмели. В последний раз, словно раненый зверь, закричал Радек, и Сандерс, погрузившись по самые плечи в реку, поплыл прочь по серебристой воде.

Маска

Несколько часов спустя, когда продрогший до костей Сандерс брел по опушке полыхающего всеми цветами радуги леса, он наткнулся на залитую лунным светом широкую и пустынную дорогу. Вдалеке виднелись очертания белого отеля. Со своим длинным фасадом и полуобвалившимися колоннами здание казалось подсвеченными лучом прожектора руинами. Слева от дороги лесистый склон венчали высившиеся над Монт‑Ройялем голубые холмы.
На сей раз, когда, подойдя поближе, он помахал рукой застывшему рядом с припаркованным у отеля одиноким «лендровером» человеку, тот с готовностью откликнулся. Второй часовой, охранявший разрушенный отель, перебежал через ведущую к зданию подъездную дорогу. Луч прожектора с крыши автомобиля осветил мостовую прямо у ног доктора. Двое африканцев в форме местной медицинской службы вышли встретить его. В отсветах леса их подернутые влагой глаза не отрывались от Сандерса, когда они подсаживали его в машину, а темные пальцы испытующе ощупывали мокрую ткань его костюма.
Доктор Сандерс откинулся на заднее сиденье, слишком усталый, чтобы назвать себя. Один из мужчин уселся за руль и включил автомобильную рацию. Пока он говорил что‑то в микрофон, глаза его не отрывались от продолжающих таять на обуви и часах Сандерса кристаллов. Белый свет слабо искрился в темной кабине. Последние кристаллы на циферблате часов вспыхнули напоследок и померкли, а стрелки неожиданно дрогнули и начали вращаться.
Дорога служила внешней границей зараженной зоны, и доктору Сандерсу темнота вокруг него казалась кромешной, черный воздух – безжизненным и пустым. После нескончаемого мерцания остекленевшего леса стоящие вдоль дороги деревья, разрушенный отель и даже оба спутника Сандерса казались лишь своими собственными сумрачными образами, тусклыми копиями разноцветных, блистающих подлинников в каком‑то далеком краю у истоков окаменевшей реки. Несмотря на все облегчение, которое испытывал Сандерс, ускользнув из леса, его не покидало ощущение серости и вторичности окружающего, ощущение того, что он стоит на слякотной отмели отыгравшего свое мира. Он чувствовал неудовлетворенность и разочарование.
К ним по дороге приближалась машина. Водитель просигналил прожектором, установленным на крыше «лендровера», и она, развернувшись, замерла рядом с ними. Из машины выпрыгнул высокий мужчина в полевой военной форме, наброшенной поверх гражданской одежды. Всмотревшись сквозь оконное стекло в Сандерса, он кивнул африканцу‑шоферу.
– Доктор Сандерс?.. – спросил он. – С вами все в порядке?
– Арагон! – Сандерс распахнул дверцу машины и начал было вылезать наружу, но Арагон жестом остановил его: – Капитан… я чуть не забыл. Луиза с вами? Мадемуазель Пере?
Арагон покачал головой:
– Она в лагере вместе с остальными приезжими. Мы подумали, что вы можете выйти с этой стороны, вот я и наблюдаю за дорогой. – Арагон чуть отодвинулся, чтобы лучше разглядеть лицо Сандерса в лучах фар. Он всматривался в глаза Сандерса, словно пытаясь оценить, какое воздействие оказал на него лес. – Вам повезло, что вы здесь, доктор. Боюсь, что многие из солдат заблудились в лесу – и они считают, что капитан Радек мертв. Пораженная зона стремительно разрастается во всех направлениях. Она уже увеличилась во много раз.
Водитель в машине Арагона заглушил двигатель. Когда свет от фар померк, Сандерс наклонился вперед:
– Луиза… она в безопасности, капитан? Я бы хотел ее повидать.
– Завтра, доктор. Она приедет в клинику ваших друзей. Вам сначала нужно повидать их, и она это понимает. Доктор Клэр и его жена находятся сейчас в клинике. Они о вас позаботятся.
Он вернулся в свою машину. Развернувшись, она умчалась по теряющейся во тьме дороге.

***

Через пять минут, после недолгого пути по ведущей к заброшенному руднику проселочной дороге, «лендровер» въехал на территорию принадлежащего миссии госпиталя. Кое‑где в окнах теснящихся во дворе построек горели керосиновые лампы, и несколько семей аборигенов сгрудилось у своих тележек посреди двора, не выказывая никакого желания укрыться под крышей. В самом центре, у пересохшего фонтана, расположилась группа мужчин, в темноте белел дымок от их манильских сигар.
– Здесь ли доктор Клэр? – спросил Сандерс у шофера. – И миссис Клэр?
– Они оба здесь, сэр. – Шофер все еще искоса поглядывал на Сандерса, по‑прежнему опасаясь этого материализовавшегося из хрустального леса призрака. – Вы доктор Сандерс, сэр? – отважился он спросить.
– Ну да. Они ждут меня?
– Да, сэр. Доктор Клэр вчера в Монт‑Ройяль из‑за вас, сэр, но в городе тревога, он уезжать.
– Знаю. Все пошло кувырком, – жаль, что я с ним разминулся.
Когда Сандерс вылез из машины, навстречу ему со ступенек лестницы устремилась знакомая фигура – одетый в белую хлопчатобумажную куртку полный мужчина с близорукими глазами под высоким выпуклым лбом.
– Эдвард?.. Старина, Бог мой!.. – он взял Сандерса за руку. – И где тебя только черт носил?
Сандерс почувствовал, как его впервые с момента прибытия в Порт‑Матарре, а на самом деле даже с самого отъезда из лепрозория в Форт‑Изабель, оставило напряжение.
– Макс, я сам хотел бы знать, как я рад вновь тебя увидеть. – Он крепко пожал руку приятеля и какое‑то время не выпускал ее. – Здесь все словно сошло с ума… а как ты, Макс? И Сюзанна – как?..
– В порядке, с ней все в порядке. Подожди минутку. – Оставив Сандерса на ступеньках, Клэр подошел к двум доставившим его африканцам и потрепал каждого из них по плечу. Он оглядел остальных собравшихся во дворе аборигенов, в тусклых вспышках света пытающихся примоститься на своих пожитках, и помахал им рукой. В полумиле от них, за крышами госпитальных построек, в ночном небе над лесом сверкала грандиозная мантия серебристого света.
– Сюзанна будет так рада тебя увидеть, – сказал, вновь присоединяясь к Сандерсу, Макс. Он казался гораздо более озабоченным, чем был раньше. – Мы много говорили о тебе, – жаль, что вчера все так обернулось. Сюзанна договорилась посетить одну из бесплатных амбулаторий для шахтеров, и когда Торенсен со мной связался, отменить поездку было уже нельзя. – Оправдания звучали не слишком убедительно, и Макс, словно извиняясь, улыбнулся.
Они прошли во внутренний двор и направились к продолговатому коттеджу в его глубине. Сандерс остановился заглянуть в окна пустых больничных палат. Где‑то гудел генератор, и в коридорах там и сям горели электрические лампочки, но казалось, что в здании никого нет.
– Макс… Я совершил ужасную ошибку. – Сандерс говорил взахлеб, надеясь, что Сюзанна не появится и не прервет его. Через каких‑нибудь полчаса, когда они втроем расслабятся со стаканами виски, удобно рассевшись в гостиной Клэров, образ Радека перестанет казаться реальным. – Этот человек, Радек – капитан медицинской службы, – я нашел его в самом центре леса совершенно кристаллизовавшимся. Ты понимаешь, что я имею в виду?
Макс кивнул, окинув Сандерса с ног до головы более пристальным, чем обычно, взглядом. Тот продолжал:
– Я подумал, что единственный шанс спасти его – это погрузить тело в реку. Но мне пришлось буквально отрывать его… Часть кристаллов отвалилась, я не понимал…
– Эдвард! – Макс взял его за руку и потянул за собой по тропинке. – Ничего не…
Сандерс оттолкнул его руку:
– Макс, я наткнулся на него позже, у него были вырваны половина лица и груди!..
– Ради Бога! – Макс сжал пальцы в кулак. – Не ты первый так ошибся, не казни себя!
– Макс, я не… пойми меня правильно, это еще не все! – Сандерс заколебался. – Дело в том, что… он хотел вернуться!  Он хотел вернуться в лес и снова кристаллизоваться. Он знал, Макс, он знал  об этом!
Опустив голову, Клэр отступил на несколько шагов. Он посмотрел на темные, доходящие до пола окна коттеджа, за которыми, наблюдая за ними через приотворенную дверь, маячила высокая фигура его жены.
– А вон и Сюзанна, – сказал он. – Ока, конечно, страшно рада тебя видеть, но, Здвард… – Как‑то рассеянно, будто голова его была занята совсем не тем, о чем рассказывал Сандерс, он добавил: – Тебе надо бы переодеться. У меня найдется для тебя подходящий костюм – одного из моих умерших пациентов, европейца, – если тебя это не смущает. Да и поесть тебе не помешает. В лесу чертовски холодно.
Сандерс смотрел на Сюзанну Клэр. Вместо того чтобы выйти ему навстречу, она отступила в сумрак гостиной, и поначалу Сандерс засомневался, не сохранилась ли все еще между ними какая‑то неясность. Сандерс чувствовал, что былые его отношения с Сюзанной, если на то пошло, скорее связывают его с Максом, нежели разъединяют. Клэр выглядел отстраненным и беспокойным, можно было подумать, что приезд Сандерса его обидел.
Но на лице его жены Сандерс увидел приветливую улыбку. Сюзанна была в капоте из черного шелка, из‑за которого ее высокая фигура становилась почти неразличимой среди густых теней гостиной; а выше, словно бледное пятно, парило ее лицо.
– Сюзанна… до чего я рад тебя видеть. – Засмеявшись, Сандерс взял ее за руку. – Я боялся, что вас обоих уже поглотил этот лес. У тебя все в порядке?
– Я так счастлива, Эдвард. – Не выпуская руки Сандерса, Сюзанна обернулась к мужу. – И рада, что ты здесь появился; теперь мы сможем разделить этот лес с тобой.
– Дорогая, я думаю, наш бедолага уже сыт им по горло. – Макс наклонился позади дивана над книжной полкой и зажег стоявшую прямо на полу настольную лампу. Тусклый свет озарил золотые буквы, вытесненные на кожаных корешках книг, остальная же часть комнаты по‑прежнему тонула в темноте. – Ты отдаешь себе отчет, что лес держал его в плену со вчерашнего полудня?
– В плену? – Отвернувшись от Сандерса, Сюзанна подошла к застекленным дверям и затворила их. Всмотревшись в ослепительно сверкающее ночное небо над лесом, она уселась в кресло неподалеку от стоящего у дальней стены комода черного дерева. – Подходящее ли это слово? Я завидую тебе, Эдвард, должно быть, это незабываемое, чудесное переживание…
– Ну… – Прислонившись к камину, Сандерс принял из рук Макса стакан с виски, и тот плеснул полпорции себе. Скрытая падающей от комода тенью, Сюзанна попрежнему улыбалась Сандерсу, но на этот отзвук ее доселе хорошего настроения, казалось, накладывалась двусмысленная атмосфера гостиной. Быть может, виной всему была его усталость, но в их встрече что‑то, казалось, было не так, словно в комнате исподволь возникло некое невидимое измерение. На нем все еще была одежда, в которой он плыл по реке, но Макс больше не предлагал ему переодеться.
Сандерс поднял стакан, обращаясь к Сюзанне.
– Думаю, что его действительно можно назвать чудесным, – сказал он. – Все дело в степени… я не был подготовлен ко всему, что увидел здесь.
– Это просто чудо… ты никогда этого не забудешь. – Сюзанна подалась вперед. Ее длинные черные волосы были зачесаны на необычный манер и, почти полностью прикрывая лицо, спадали спереди ей на щеки. – Расскажи мне все об этом, Эдвард, я…
– Дорогая. – Макс поднял вверх руку. – Дай человеку перевести дух. Ему, в общем‑то, сейчас надо перекусить и отправляться в постель. Мы сможем обсудить все это за завтраком. – И он добавил для Сандерса: – Сюзанна проводит уйму времени, скитаясь по лесу.
– Скитаясь?.. – переспросил Сандерс. – Что ты имеешь в виду?
– Только у опушки, Эдвард, – сказала Сюзанна. – Мы здесь на краю леса, но хватает и этого – я видела покрытые самоцветами своды. – Оживившись, она добавила: – Несколько дней назад я вышла еще до рассвета – и мои банальнейшие туфли оказались украшены кристаллами, мои ноги чуть не превратились в алмазы и изумруды!
Макс с улыбкой сказал:
– Дорогая, ты – принцесса в зачарованном лесу.
– Макс, я была  ею… – кивнула Сюзанна, пристально глядя на мужа, не поднимавшего глаз от ковра. Она повернулась к Сандерсу. – Эдвард, теперь мы никогда не сможем отсюда уехать Сандерс пожал плечами:
– Понятно, Сюзанна, но не исключено, что придется так поступить. Затронутая зона продолжает разрастаться. Одному Богу ведомо, каковы причины всего этого, но с виду не похоже, что этот процесс удастся остановить.
– А зачем пытаться? – Сюзанна снизу вверх посмотрела на Сандерса. – Разве не должны мы быть благодарны лесу за столь щедрый дар?
Макс допил виски.
– Сюзанна, ты как заправский миссионер. Но в данный момент Эдвард больше всего нуждается в том, чтобы поесть и сменить одежду. – Он направился к двери. – Я сейчас вернусь, Эдвард. Комната для тебя уже приготовлена. Выпей пока еще виски.
Когда он вышел, Сандерс сказал Сюзанне, наливая себе в стакан содовую:
– Ты, должно быть, устала. Извини, что не даю тебе лечь.
– Пустяки. Я теперь сплю днем – мы с Максом решили что должны быть наготове круглые сутки. – Чувствуя, что это объяснение недостаточно убедительно она добавила: – Если честно, я предпочитаю ночь. Ночью лучше виден лес.
– Да, это так. Ты не боишься его, Сюзанна?
– А с чего мне его бояться? Легче легкого пугаться собственных чувств, а не обстоятельств, их вызывающих. К лесу все это не относится – я приняла его со всеми сопутствующими страхами. – И она добавила более спокойным голосом: – Я рада, что ты здесь, Эдвард. Боюсь, Макс не понимает, что происходит в лесу. Я имею в виду, в широком смысле – со всеми нашими представлениями о времени и смерти. Как бы мне это выразить? «Жизнь, свод из многоцветного стекла, сиянье вечности прозрачное пятнает». Уверена, ты понимаешь.
Со стаканом в руке Сандерс пересек затемненную комнату. Хотя его глаза уже привыкли к скудному освещению, лицо Сюзанны по‑прежнему тонуло в отбрасываемой черным комодом тени. На губах у нее продолжал играть слабый отблеск лукавой, почти манящей улыбки, которую он заметил с первого взгляда.
Но, подойдя ближе, он понял, что этот легкий изгиб губ не имел ничего общего с улыбкой, а вызван узелковым набуханием, утолщением тканей верхней губы. Кожа у нее на лице приобрела характерный оттенок, который Сюзанна пыталась скрыть под своими длинными волосами и толстым слоем пудры. Несмотря на этот камуфляж, Сандерс отчетливо видел узелковые припухлости, разбросанные по всему ее лицу, а когда она, вскинув плечо, откинулась на спинку кресла, он заметил еще одну из них на мочке левого уха. Проработав столько лет в лепрозории, он не мог не узнать начальной стадии развития так называемой «львиной маски».
Смущенный своим открытием, хотя он подспудно и догадывался об этом с момента получения первого письма Сюзанны из Монт‑Ройяля, Сандерс прошел обратно через комнату, надеясь, что Сюзанна не заметила предательскую дрожь в его руке, из‑за чего на ковер выплеснулось немного виски. На смену импульсивному возмущению, с которым он воспринял это преступление природы против той, кто потратила большую часть своей жизни, пытаясь вылечить от страшной болезни других, пришло чувство облегчения, словно как раз к этой‑то болезни оба они и были психологически вполне подготовлены. Он понял, что все это время ждал, когда Сюзанна заразится, что, возможно, только этим она и была ему дорога. Даже их связь являлась не более чем попыткой приблизить эту развязку. Именно он, а отнюдь не бедолаги из лепрозория, был для Сюзанны истинным виновником болезни.
Сандерс допил виски и отставил стакан, потом повернулся к Сюзанне. Несмотря на их былую близость, ему казалось почти невозможным объяснить ей свои чувства. Помолчав, он с запинкой проговорил:
– Я так жалел, когда ты уехала из Форт‑Изабель. На самом деле я едва удержался, чтобы не последовать за тобой. Тем не менее я рад за тебя. Кое‑кто сочтет, что ты сделала странный выбор, но я все понимаю. Да и кто мог бы упрекнуть тебя за попытку ускользнуть от темной стороны солнца?
Сюзанна покачала головой, то ли озадаченная таинственным намеком, то ли предпочтя его не понимать.
– Что ты имеешь в виду?
Сандерс колебался. Хотя внешне казалось, что она улыбается, на самом деле Сюзанна всячески старалась обуздать непроизвольное подергивание своего рта. Ее некогда благородное лицо искажала едва скрываемая гримаса. Он сделал рукой неопределенный жест:
– Я подумал о наших пациентах в Форт‑Изабель. Для них…
– Это не имеет к ним никакого отношения. Эдвард, ты устал, а мне пора в амбулаторию. Да и хватит морить тебя голодом. – Сюзанна проворно выпрямилась, ее стройная фигура возвышалась теперь над Сандерсом, напудренное лицо смотрело на него сверху вниз с напряженностью, чем‑то напоминавшей доктору Вентресса. Затем еще раз по губам скользнула странная улыбка.
– Спокойной ночи, Эдвард. Увидимся за завтраком, тебе есть что нам рассказать.
Сандерс остановил ее у дверей:
– Сюзанна…
– В чем дело, Эдвард? – Она наполовину прикрыла дверь, отсекая свет, падавший ей на лицо из коридора.
Сандерс с неловкостью принялся подбирать слова и по полузабытой привычке потянулся, чтобы обнять ее. Затем, в равной степени и влекомый, и отталкиваемый ее обезображенным лицом, он понял, что должен сначала разобраться в своих собственных побуждениях, и отвернулся.
– Что я могу тебе рассказать, Сюзанна, – пробормотал он. – Ты сама все видела здесь в лесу.
– Не все, Эдвард, – ответила ему Сюзанна. – Когда‑нибудь ты должен взять меня туда.

Белый отель

Луизу Пере на следующее утро Сандерс встречал, облачившись в одежду умершего. Ночь он провел в одном из четырех пустовавших коттеджей, отгораживавших небольшой внутренний дворик позади бунгало Клэров. Остальные европейцы из медицинского персонала уже покинули госпиталь, и перед завтраком Сандерс бродил по опустевшим коттеджам, пытаясь как‑то подготовиться к предстоящей встрече с Сюзанной. Немногочисленные книги и журналы, оставшиеся на полках, нетронутые консервные банки на кухне казались предметами из какого‑то иного, очень далекого мира.
Надетый Сандерсом костюм принадлежал ранее инженеру‑бельгийцу с одной из шахт. Этот человек, приходившийся ему, как заключил Сандерс по покрою его брюк и пиджака, в общем‑то ровесником, несколько недель назад умер от воспаления легких. В карманах доктор обнаружил раскрошенную кору и несколько высохших листочков. Он призадумался, уж не подцепил ли бельгиец ставшую для него гибельной простуду, собирая в лесу эти, искрившиеся тогда кристаллами, кусочки.
Сюзанна Клэр к завтраку не вышла. Когда Сандерс появился у бунгало Клэров, слуга проводил его в столовую, где Макс Клэр приветствовал его, предупреждающе подняв указательный палец.
– Сюзанна спит, – объяснил он Сандерсу. – У нее, бедняжки, выдалась непростая ночь – множество местных околачивается здесь под открытым небом, надеясь, как я понимаю, снять хороший урожай алмазов. С собой они привели и своих больных – по большей части безнадежных. Ну а ты, Эдвард? Как ты с утра себя чувствуешь?
– Вполне сносно, – сказал Сандерс. – Кстати, спасибо за костюм.
– Твой собственный уже высох, – сказал Макс. – Кто‑то из слуг рано утром его выгладил. Ты, может, хочешь переодеться?..
– Этот вполне сгодится. Он к тому же и теплее.
Сандерс пощупал синюю саржу костюма. Темный материал казался в общем‑то более подходящим для встречи с Сюзанной, чем его хлопчатобумажный тропический костюм, – подходящая маскировка для этой преисподней, где она спала днем и появлялась только по ночам.
Макс поглощал завтрак с большим аппетитом, обеими руками обрабатывая свой грейпфрут. Со времени их ночной встречи он совершенно расслабился, словно в отсутствие Сюзанны у него наконец‑то появился шанс спокойно пообщаться с Сандерсом. В то же время Сандерс догадывался, что накануне его оставили на несколько минут наедине с Сюзанной умышленно, чтобы он мог самостоятельно сообразить, почему супруги Клэр перебрались в Монт‑Ройяль.
– Эдвард, ты так ничего и не рассказал мне о своей вчерашней вылазке. Что на самом деле произошло?
Сандерс покосился на него через стол, озадаченный очевидным равнодушием Макса.
– Ты, наверное, видел ничуть не меньше меня, – весь лес остекленел. Кстати, ты хорошо знаешь Торенсена?
– Наша телефонная линия подключена к его конторской. Я несколько раз с ним встречался, да и костюм этот принадлежал одному из его инженеров. Он всегда играет в какие‑то свои личные игры.
– А что за женщина живет с ним – Серена Вентресс? Как я понимаю, вокруг них здесь немало сплетен?
– Отнюдь. Ты сказал, ее зовут Вентресс? Наверное, какая‑то кокотка, которую он подцепил на танцульках в Либревиле.
– Не совсем. – Сандерс решил больше не распространяться на эту тему. Пока они заканчивали завтрак, он описал Максу свое прибытие в Порт‑Матарре и путешествие до Монт‑Ройяля, рассказал о посещении исследовательского полигона. Под конец, когда они не спеша прошлись мимо пустых больничных палат, обрамлявших внутренний двор, он заговорил о том, как объясняет эффект Хаббла профессор Татлин, и о своих собственных представлениях касательно его истинной сути.
Макса, однако, все это, похоже, вовсе не интересовало. Он явно считал кристаллизующийся лес капризом природы, который скоро исчерпает себя и не будет впредь мешать ему ухаживать за Сюзанной. В разговоре с Сандерсом он всячески обходил стороной все, что касалось ее. С известной гордостью он показал Сандерсу госпиталь, особо задержавшись на дополнительных палатах и рентгеновской аппаратуре, установленной ими с Сюзанной за время недолгого пребывания здесь.
– Поверь мне, Эдвард, мы поработали на славу, хотя, конечно, заслуга здесь не только наша. Большую часть пациентов поставляют нам горнодобывающие компании, и, следовательно, они же в основном и дали деньги.
Они не спеша шли вдоль ограды, окружавшей госпиталь с востока. Вдалеке, за одноэтажными постройками, был виден раскинувшийся во все стороны лес, мягко, словно покрытый витражами свод, сиявший в лучах утреннего солнца. Хотя дорога, проходящая мимо отеля «Бурбон», по‑прежнему была чем‑то вроде границы, зараженная зона, похоже, продвинулась еще на несколько миль вниз по течению, захватив лесистые берега реки. В паре сотен футов над джунглями воздух, казалось, непрерывно переливался, словно кристаллизующиеся атомы истаивали на ветру и им на смену из леса поднимались все новые и новые рекруты.
Крики и грохот бамбуковых палок отвлекли внимание Сандерса. Ярдах в пятидесяти от них, по ту сторону ограды, группа госпитальной прислуги вступила под сень леса. Они пытались отогнать поглубже заполонивших – Сандерс разглядел сидящие в тени ветвей силуэты – всю опушку аборигенов. В качестве демонстрации своей силы загонщики свистели в свистки и лупили палками по земле у самых ног аборигенов.
Заглянув под деревья, Сандерс прикинул, что там нашло приют по меньшей мере сотни две пришельцев, сгрудившихся стайками вокруг своих связанных в узлы пожитков и не отрывающих безжизненных взглядов от далекого леса. Все они, похоже, были либо калеками, либо больными – с обезображенными лицами, со скелетоподобными руками и плечами. Некоторые отступили в глубь леса на несколько ярдов, захватив за собой больных, но остальные продолжали сидеть где сидели. Казалось, что они не замечают ни палок, ни свиста. Сандерс догадался, что к госпиталю их влекла не надежда на помощь и участие, нет, они воспринимали его просто как временный щит, прикрывающий их от леса.
– Макс, кто это, черт возьми?.. – Сандерс перешагнул через проволочную ограду. До ближайшей группки было каких‑то двадцать ярдов, но на фоне мусора, разбросанного по подлеску, их темные тела оставались почти невидимыми.
– Какое‑то нищенствующее племя, – объяснил Макс, выйдя вместе с Сандерсом за ограду. Он кивнул в ответ на приветствие одного из своих подчиненных. – Не беспокойся за них, они постоянно бродят по округе. Поверь, на самом деле они не хотят, чтобы им оказывали помощь.
– Но Макс… – Сандерс зашагал было через поляну. Аборигены, до тех пор глядевшие на него безучастно, теперь, когда он приблизился к ним, наконец хоть как‑то среагировали. Какой‑то старик с опухшей головой, скорчившись под взглядом Сандерса, припал к земле. Еще один спрятал между колен свои покрытые коростой руки. Казалось, что среди них не было детей, но взгляд Сандерса то и дело натыкался на сверток, притороченный за спиной искалеченной женщины. Повсюду прокатилась волна беспокойства, они медленно съеживались на своих местах, втягивали головы в ссутулившиеся плечи, будто отдавая себе отчет, что спрятаться от него у них нет никакой возможности.
– Макс, они же…
Клэр взял его за руку, потянул обратно к изгороди.
– Да, Эдвард, да. Они прокаженные. Они ведь повсюду преследуют тебя? Увы, но мы ничего не можем для них сделать.
– Но Макс!.. – Сандерс резко повернулся. Он показал на пустые палаты во дворе. – Госпиталь пуст! Почему вы прогнали их?
– Мы их не прогоняли. – Клэр отвел глаза от деревьев. – Они все из небольшого лагеря – вряд ли его можно назвать лепрозорием, – который устроил один из католических священников. Когда он уехал, они просто разбрелись по округе. Все равно никакой особой помощи они там не получали, разве что он иногда за них молился – не слишком часто, если верить тому, что я слышал. А теперь они возвращаются – я думаю, их привлекает свет, исходящий от леса…
– Но почему не позаботиться кое о ком из них? У вас хватит места для нескольких десятков.
– Эдвард, мы не подготовлены, мы не в состоянии иметь с ними дело. Даже если бы мы захотели, из этого ничего бы не вышло. Поверь мне, я же должен подумать и о Сюзанне. У всех, знаешь ли, свои сложности.
– Конечно. – Сандерс взял себя в руки. – Я понимаю, Макс. Вы и так взяли на себя больше, чем могли.
Макс перебрался через ограду обратно во двор. Служки уже прочесали всю территорию между деревьями и теперь отгоняли последних прокаженных, постукивая палками по ногам медлительных стариков и калек.
– Я буду у себя в приемной, Эдвард. Часов в одиннадцать мы, может быть, чего‑нибудь хлебнем. Если ты надумаешь куда‑то выбираться, предупреди кого‑нибудь из персонала.
Сандерс помахал ему рукой и отправился вдоль опушки леса. Служители, закончив свое дело, возвращались к проходной, положив палки на плечи. Прокаженные отступили в густую тень, почти скрывшись из виду, но Сандерс ощущал, как их глаза смотрят сквозь него на раскинувшийся вдали лес, единственное связующее звено между этими едва узнаваемыми человеческими существами и окружающим его миром.
– Доктор! Доктор Сандерс!
Обернувшись, Сандерс увидел Луизу Пере, направляющуюся к нему от припаркованной у входа штабной машины. Она помахала рукой глядящему на нее сквозь ветровое стекло французскому лейтенанту. Тот широким жестом отсалютовал ей и уехал.
– Луиза… Арагон сказал, что ты приедешь сегодня утром.
Луиза подошла к нему и, широко улыбаясь, взяла за руку:
– Я с трудом тебя узнала, Эдвард. Прямо‑таки маскировочный костюм.
– Такое ощущение, что он мне сейчас нужен. – Усмехнувшись, Сандерс показал на деревья в хахих‑нибудь двадцати ярдах от них, но Луиза не заметила сидящих в тени прокаженных.
– Арагон сказал, что ты застрял в лесу, – продолжала она, критически оглядывая Сандерса. – Но ты, кажется, цел и невредим. Я разговаривала с доктором Татлиным, этим физиком, и он объяснил свои теории относительно леса – очень сложные, поверь мне, все про звезды и время, ты будешь поражен, когда я тебе их расскажу.
– Не сомневаюсь.
С удовольствием прислушиваясь к ее беспечной болтовне, Сандерс взял ее под руку и увлек по направлению к теснящимся позади госпиталя коттеджам. После запаха антисептиков и пропитывающего все вокруг ощущения болезни и компромисса с жизнью быстрая походка Луизы и ее свежее тело явились, казалось, из какого‑то позабытого мира. Ее белые юбка и блузка сияли на фоне пыли и мрачных деревьев со скрытыми за ними соглядатаями. Ощутив, как соприкасаются их бедра, Сандерс на миг почти поверил, что навсегда уходит с нею из Монт‑Ройяля, госпиталя и леса.
– Луиза! – Он со смехом прервал ее краткий отчет о проведенном на армейской базе вечере. – Ради Бога, помолчи. Зачем перечислять мне всех офицеров в лагере?
– Да я не про то! Эй, куда ты меня ведешь?
– Угостить тебя кофе. Выпить что‑нибудь покрепче самому. Пойдем в мой коттедж, слуга Макса принесет нам туда все, что нужно.
Луиза заколебалась.
– Ну хорошо. Вот только…
– Сюзанна? – Сандерс пожал плечами. – Она спит.
– Что? Сейчас?
– Она спит все дни напролет – ночью ей нужно дежурить в амбулатории. По правде говоря, я ее почти не видел. – И он быстро добавил, понимая, что совсем не обязательно Луиза хотела услышать от него именно этот ответ: – Зря я сюда ехал – все само собой сошло на нет.
Луиза кивнула.
– Хорошо, – сказала она, вряд ли убежденная до конца. – Возможно, все к тому и шло. Ну а твой друг – ее муж?
Прежде чем Сандерс успел ответить, Луиза остановилась и схватила его за руку, встревожено указывая в сторону деревьев. Здесь, в стороне от дороги и проходной, прокаженных отогнали всего на несколько ярдов, и их лишенные выражения лица отчетливо виднелись под деревьями.
– Эдвард, вон там, что это за люди?
– Человеческие существа, – ровным голосом ответил Сандерс. И с еле заметным сарказмом добавил. – Не пугайся.
– Я и не пугаюсь. Но что они делают? О Боже, там их сотни! И пока мы с тобой разговаривали, они все время были здесь.
– Вряд ли им пришло в голову нас слушать. – Сандерс подтолкнул Луизу к пролому в ограде. – Бедолаги, они просто‑напросто сидят там как заколдованные.
– Кем же это? Мною?
На это Сандерс громко рассмеялся. Вновь взяв Луизу за руку, он крепко сжал ее.
– Дорогая, что с тобой сделали эти французы? Это я околдован тобою, а этих людей, боюсь, влечет только лес.
Они пересекли тесный двор и вошли в коттедж Сандерса. Позвонив в колокольчик, он вызвал слугу Клэров и заказал ему кофе для Луизы и виски с содовой для себя. Получив заказанное, они расположились в гостиной. Сандерс включил вентилятор на потолке и снял пиджак.
– Ну что, маскировку долой? – спросила Луиза.
– Ты права. – Придвинув скамеечку для ног, Сандерс уселся на нее у самого диванчика. – Я рад, что ты здесь, Луиза. Теперь это место не так похоже на могилу.
Подавшись вперед, он забрал у нее из рук чашечку и блюдце. Потом поднялся, чтобы сесть с ней рядом, но передумал и, подойдя к окну, выходящему на бунгало Клэров, опустил пластиковое жалюзи.
– Для человека, столь не уверенного в себе, ты, Эдвард, иногда бываешь потрясающе расчетливым. – Луиза с улыбкой наблюдала, как он усаживается рядом с ней. Оттолкнув для вида его руку, она спросила: – Ты что, все еще испытываешь себя, мой дорогой? Женщина всегда предпочитает знать, какая ей отводится роль, в особенности – в такие моменты. – Сандерс на это промолчал, и она указала на жалюзи: – Мне показалось, ты сказал, что она спит. Или нетопыри‑вампиры вылетают здесь и днем?
Когда она рассмеялась, Сандерс крепко взял ее рукой за подбородок:
– День или ночь – какая теперь разница?

***

На ленч они остались в коттедже Сандерса, а потом он рассказал о том, что пережил в лесу:
– Я помню, Луиза, когда я только‑только появился в Порт‑Матарре, ты сказала мне, что это – день весеннего равноденствия. Раньше мне, конечно же, не приходило в голову, но теперь я отчетливо осознал, до какой степени все вне леса разделялось на светлое и темное, – это было отлично видно в Порт‑Матарре с его странным освещением в галереях и джунглях вокруг города – даже в его людях, сплошь и рядом оказывавшихся темными и светлыми двойниками друг друга. Если оглянуться назад, все они словно разобьются на пары – Вентресс в своем белом костюме и шахтовладелец Торенсен с его чернокожей бандой. Теперь они сражаются где‑то в лесу над телом умирающей женщины. Далее, Сюзанна и ты сама – ты с ней не встречалась, но она твоя полная противоположность, неуловимая и сумеречная. При твоем же появлении сегодня утром мне показалось, что ты сошла прямо с солнца. Опять же, есть еще и Бальтус, священник с лицом как посмертная маска, хотя одному только Богу известно, кто его двойник.
– Быть может, ты, Эдвард.
– Может, ты и права; мне кажется, он пытается освободиться от своей веры – точно так же, как я пытаюсь ускользнуть от Форт‑Изабель и лепрозория, – на это мне указал бедняга Радек.
– Но откуда, Эдвард, это деление на черное и белое? Люди становятся теми или другими в зависимости от твоего взгляда на них.
– Ты думаешь? Я подозреваю, что все это гораздо сложнее. Вполне возможно, что существует некое коренное отличие между светом и тьмой, унаследованное нами от всех предшествующих форм жизни. В конце концов, отклик на свет – это отклик на возможность жизни как таковой. Насколько нам известно, это существеннейшее разграничение – чего доброго, вообще единственное – утверждалось в человеке буквально каждый день на протяжении сотен миллионов лет. Грубо говоря, само течение времени поддерживает в нас это убеждение, а теперь, когда время отступает, мы начинаем отчетливее видеть контрасты буквально во всем. Дело не в том, чтобы соотносить те или иные морально‑этические представления со светом или тьмой, – я не принимаю ни сторону Вентресса, ни сторону Торенсена. Если смотреть на них по отдельности, они кажутся нелепыми, но, возможно, лес сделает их самодостаточными. Там, в этой радужной обители, трудно отличить одно от другого.
– А Сюзанна – твоя темная леди, – что она для тебя значит?
– Я не вполне уверен – очевидно, она в каком‑то смысле представляет лепрозорий и все, что за ним стоит, – темную сторону равноденствия. Поверь, я наконец понял, что руководствовался, работая в лепрозории, отнюдь не только гуманистическими соображениями; но одного осознания этого факта мало, чтобы мне помочь. Конечно, у души имеется темная сторона, и, полагаю, все, что можно сделать, – это отыскать другую ее грань и попытаться примирить их между собой – это и происходит в лесу.
– Долго ли ты собираешься здесь оставаться? – спросила Луиза. – Я имею в виду в Монт‑Ройяле?
– Еще несколько дней. Я не могу тут же развернуться и уехать. С моей точки зрения, эта поездка обернулась полной неудачей, но я же их обоих почти не видел, а им, может быть, нужна моя помощь.
– Эдвард… – Луиза подошла к окну. Потянув за шнур, она подняла пластинки жалюзи так, что между ними хлынул полуденный свет. На фоне солнца белая одежда и бледная кожа внезапно превратились в темный силуэт. Пока она играла со шнуром, то открывая, то вновь закрывая жалюзи, ее стройную фигуру то заливал свет, то она уходила в тень, словно изображение, пропущенное сквозь шторный затвор фотоаппарата. – Эдвард, завтра в Порт‑Матарре возвращается военный катер. Сразу после обеда. Я решила на нем уехать.
– Но Луиза…
– Мне пора возвращаться. – Выставив вперед подбородок, она посмотрела ему прямо в лицо. – Нет никакой надежды отыскать Андерсона – он наверняка уже мертв, и мой долг – добраться до своего бюро, чтобы они опубликовали мой репортаж.
– Репортаж? Дорогая, не следует уделять внимание таким мелочам. – Сандерс отошел за графином с виски, одиноко стоявшим на буфете. – Луиза, я надеялся, что ты сможешь остаться со мной… – Он смолк, осознав, что Луиза просто испытывает его, и не захотел ее огорчать. Как бы он ни относился к Сюзанне, он знал, что должен будет на какое‑то время остаться с ней и Максом. Проказа Сюзанны разве что сделала более насущной его потребность остаться с ней. Несмотря на ее отчужденность прошлой ночью, Сандерс знал, что кроме него некому понять истинную природу ее недуга и его значение для них обоих.
Луизе, когда она взяла свою сумочку, он сказал:
– Я попрошу Макса позвонить на базу, чтобы за тобой прислали машину.

***

Оставшуюся часть дня Сандерс провел в коттедже, разглядывая возложенную на далекий лес корону света. Позади него, за внешней оградой, прокаженные вновь расположились под прикрытием деревьев. Когда дневной свет начал понемногу меркнуть, в хрустальном лесу по‑прежнему сияло солнце, и старики со старухами подобрались к самой кромке деревьев и стояли там, как боязливые призраки.
Когда сгустились сумерки, вновь появилась Сюзанна. То ли она и в самом деле спала, то ли, как и Сандерс, просидела весь день в своей комнате за опущенными шторами, – узнать этого он не мог, но за обедом она казалась даже более отстраненной, чем во время их предыдущей встречи; ела она нервозно, будто через силу заставляя себя глотать лишенную всякого вкуса пищу. Она успела разделаться со всеми блюдами, пока Сандерс и Макс продолжали беседовать, потягивая свое вино. Ее темное платье сливалось в неверном освещении с бархатной занавеской на единственном окне, повешенной, разумеется, исключительно для Сандерса, а с дальнего конца стола, куда его усадила Сюзанна, даже напудренная белая маска ее лица казалась расплывшимся в дымке пятном.
– Показывал ли Макс тебе наш госпиталь? – спросила она. – Надеюсь, он произвел на тебя впечатление?
– И большое, – сказал Сандерс. – В нем нет пациентов. – И добавил: – Странно, зачем тебе вообще нужно тратить время на амбулаторию?
– По ночам сюда стекается немало аборигенов, – объяснил Макс. – Днем они толкутся вокруг леса. Один из шоферов рассказал мне, что они начинают переправлять своих больных или умирающих в зараженную зону. Чтобы они тут же стали мумиями, я полагаю.
– Но до чего же это великолепно, – сказала Сюзанна. – Словно мушка в янтаре своих собственных слез или же окаменелость, насчитывающая не один миллион лет. Надеюсь, армия не станет их задерживать.
– Им их не остановить, – вмешался Макс. – Если эти люди хотят совершить самоубийство, это их право. Впрочем, армия едва успевает со своей собственной эвакуацией. – Он повернулся к Сандерсу. – Все это выглядит комично. Стоит им разбить где‑то лагерь, как тут же приходится сниматься с места и отступать на очередную четверть мили.
– Как быстро расширяется зона?
– На сотню футов в день, если не больше. По сообщениям военного радио, во Флориде началась паника. Половина штата уже эвакуирована, а зона протянулась нынче от Эверглейдских топей до самого Майами.
Тут подняла свой бокал и Сюзанна:
– Ты можешь себе это представить, Эдвард? Целый город! Все эти сотни белоснежных отелей превратились в витражи – это должно выглядеть как Венеция во времена Тициана и Веронезе или Рим с десятками соборов Святого Петра.
Макс рассмеялся:
– Тебя послушать, Сюзанна, так это новый Иерусалим. Смотри, не успеешь оглянуться, как окажешься ангелом посреди этого готического великолепия.
Сандерс ожидал, что после обеда Клэр покинет их и даст ему побыть несколько минут с Сюзанной наедине, но Макс вместо этого достал из комода черного дерева шахматную доску и стал расставлять на ней фигуры. Стоило им начать игру, как Сюзанна извинилась и выскользнула из комнаты.
Пока Сандерс ждал, что она вернется, прошел час. В десять он сдался и, пожелав Максу спокойной ночи, предоставил ему разбирать возможные варианты эндшпиля.
Не в силах заснуть, Сандерс слонялся по своему коттеджу, допивая остатки виски из графина. В одной из пустых комнат он обнаружил кипу французских иллюстрированных журналов и принялся было их пролистывать, надеясь, что под какой‑нибудь статьей его глаз наткнется на фамилию Луизы.
Повинуясь неясному импульсу, он вышел из коттеджа в темноту и отправился к внешней ограде. В двадцати ярдах от проволоки он различил сидящих в лунном свете прокаженных. Они выбрались на открытое пространство – прямо под лунный свет, словно собрались загорать под полуночным солнцем. То один, то другой, волоча ноги, пробирался через ряды застывших в полусне людей, примостившихся прямо на земле или восседающих на своих узлах.
Таясь в отбрасываемой коттеджем тени, Сандерс обернулся и проследил за направлением их взглядов. Над лесом разливалось обширное озеро света, чью гладь нарушали только смутные очертания отеля «Бурбон».
Сандерс вернулся на территорию госпиталя, пересек внутренний двор и отправился к внешней ограде, туда, где она, повернув, устремлялась к полуразрушенному отелю, сейчас скрытому от него за деревьями, между которыми, огибая заброшенные копи, бежала тропинка. Сандерс перешагнул через ограду и двинулся сквозь наполнявшую воздух темноту к отелю.

***

Через десять минут, стоя на верхней из широких ступеней, сбегавших среди обвалившихся колонн вниз, он увидел, как внизу, омываемая лунным светом, идет Сюзанна Клэр. В нескольких местах зараженная зона затронула шоссе и небольшие клочки кустарника по обочинам уже начали стекленеть, посеревшие листья испускали там слабое свечение. Между этими кустами и шла Сюзанна, ее длинный халат волочился по хрупкой земле. Сандерс видел, что туфли и подол ее одеяния начали кристаллизоваться, в лунном свете поблескивали крохотные призмы.
Сандерс начал спускаться по ступеням вниз, рассеянные среди колонн осколки мрамора врезались ему в ноги. Обернувшись, Сюзанна заметила его. В первый момент она отшатнулась к дороге, но, тут же его узнав, поспешила по заросшему травой подъезду, ведущему к отелю.
– Эдвард!..
Опасаясь, что она споткнется, Сандерс потянулся, чтобы взять ее за руки, но Сюзанна проскользнула вперед и прижалась к его груди. Сандерс обнял ее, ощущая щекой прикосновение темных волос. Ее талия и плечи были как лед, шелковая материя холодила руки.
– Сюзанна, я подумал, что ты можешь оказаться здесь. – Он попытался отстраниться, чтобы заглянуть ей в лицо, но она крепко вцепилась в него, будто в партнера по танцу во время замысловатого па. Она смотрела куда‑то в сторону, и потому казалось, что голос ее доносится из развалин, возвышавшихся у нее за левым плечом.
– Эдвард, я прихожу сюда каждую ночь. – Она показала на верхние этажи отеля. – Я была здесь вчера, я видела, как ты вышел из леса! Ты знаешь, Эдвард, твоя одежда сияла!
Сандерс кивнул, и они вдвоем направились к ступеням. Словно для того, чтобы пригладить волосы, Сюзанна поднесла одну руку ко лбу и так и оставила ее – отгораживая их друг от друга; второй же рукой она крепко прижимала его ладонь к своей ледяной талии.
– А Макс знает, что ты здесь? – спросил Сандерс. – Он может прислать кого‑либо из слуг за тобой присмотреть.
– Мой дорогой Эдвард! – Сюзанна в первый раз рассмеялась. – Макс ни о чем не подозревает, он спит себе, бедняга, – он понимает, что живет в преддверии кошмара… – Она смолкла, опасаясь, как бы Сандерс не догадался, что она имела в виду свое собственное положение. – То есть леса. Ему никогда не понять, что это такое. А ты, Эдвард, понимаешь, я сразу же это заметила.
– Может быть…
Они поднялись по ступеням, миновав капители обрушившихся колонн, и вступили в просторную залу. Высоко над головой сквозь венчавший лестницу полуобвалившийся купол Сандерсу были видны россыпи звезд, но свет, исходящий от леса вокруг, оставлял залу почти в полной темноте. И сразу он почувствовал, как Сюзанна расслабилась. Взяв его за руку, она обошла разбитую люстру у подножия лестницы.
Они поднялись на следующий этаж и свернули по коридору налево. Сквозь разломанные дверные панели Сандерс видел источенные червями громады платяных шкафов и повалившиеся спинки кроватей, все это напоминало заброшенные памятники в некоем мавзолее, воздвигнутом в честь позабытого прошлого этого отеля.
– Вот мы и пришли. – Сюзанна шагнула сквозь запертую дверь с вывалившейся центральной панелью. В этой комнате сохранилась нетронутой ампирная мебель, в углу у окна возвышался письменный стол, а туалетный столик без зеркала служил рамой для раскинувшегося внизу пейзажа. Пол покрывала пыль, по которой вились дорожкой следы маленьких ног.
Сюзанна присела на край кровати и безмятежно, как жена, вернувшаяся с мужем домой, распахнула халат.
– Как ты считаешь, Эдвард, мое пристанище ближе к земле или к облакам?
Сандерс оглядел пыльную комнату, пытаясь обнаружить что‑либо, несущее на себе отпечаток ее личности. Кроме следов на полу, в комнате не оказалось ничего хоть как‑то напоминающего о ней, будто в пустых комнатах белого отеля обрел приют бесплотный призрак.
– Комната мне нравится, – сказал он. – Отсюда великолепный вид на лес.
– Я прихожу сюда только по вечерам, и тогда пыль становится похожа на лунный свет.
Сандерс сел на кровать рядом с ней. Он с опаской покосился на потолок, побаиваясь, что в любой момент отель может рухнуть и, превратившись в гору мусора, погрести их с Сюзанной в своей утробе. Он ждал, чтобы темнота рассеялась, в полной мере осознавая контраст между Сюзанной с ее комнатой в заброшенном отеле, заставленной залитой лунным светом ампирной мебелью, и освещенной лучами солнца комнатой в коттедже, где они с Луизой занимались сегодня утром любовью. Тело Луизы покоилось рядом с ним, словно кусочек солнца, золотая одалиска, заточенная в гробнице фараона. Когда теперь он в свою очередь обнимал холодное тело Сюзанны, стараясь не коснуться руками ее лица, тускло, словно луна в облаках, светившегося рядом с ним во тьме, ему вспомнились слова Вентресса: «У нас иссякает время, Сандерс…» Время иссякало, и его отношения с Сюзанной, из которых ушло все, кроме образа проказы и того, что она символизировала для Сандерса, тоже начали рассыпаться в пыль, лежащую повсюду, стоит лишь выйти из леса.
– Сюзанна… – он приподнялся и сел рядом с ней, пытаясь растереть свои руки, чтобы вернуть в них хоть немного тепла. Ее груди показались ему наполненными льдом чашами. – Завтра я отправляюсь обратно в Порт‑Матарре. Мне пора возвращаться.
– Что? – Сюзанна рывком натянула на себя халат, замуровав во мраке белые очертания своего тела. – Но, Эдвард, я думала, что ты…
Сандерс взял ее за руку.
– Дорогая, помимо моих обязательств перед Максом у меня ведь еще есть и пациенты в Форт‑Изабель. Я не могу бросить их.
– Они были и моими пациентами. Лес распространяется повсюду, ни я, ни ты ничего больше не можем для них сделать.
– Возможно… чего доброго, я опять думаю только о себе… и тебе, Сюзанна…
Пока он говорил, она поднялась с кровати и теперь стояла перед ним, сметая подолом темного халата пыль с пола.
– Останься с нами на неделю, Эдвард. Дерен не будет бить тревогу, он же знает, что ты здесь. Через неделю…
– Через неделю, чего доброго, нам всем придется отсюда уехать. Поверь мне, Сюзанна, я же был у леса в плену.
Oнa подошла к нему, запрокинув лицо в дорожке лунного света, словно собираясь поцеловать его в губы. И тут он понял, что это был отнюдь не романтический жест, – Сюзанна наконец показывала ему свое лицо.
– Эдвард, вот только что… Знаешь, с кем… с кем ты занимался любовью?
Пытаясь ее успокоить, Сандерс коснулся рукой ее плеча:
– Знаю, Сюзанна. Прошлой ночью…
– Что? – Она отшатнулась от него, снова спрятав лицо. – Что ты имеешь в виду?
Сандерс шел за нею через комнату.
– Прости, Сюзанна. Это может звучать как лицемерное утешение, но я поражен этим не меньше.
Прежде чем он мог до нее дотронуться, она выскользнула за дверь. Подхватив свой пиджак, он устремился следом и увидел, как она спешит по коридору к лестнице. Когда он добрался до вестибюля, она уже бежала среди рухнувших колонн – на добрых пятьдесят ярдов впереди него, и ее темное одеяние показалось огромной вуалью, когда она устремилась прочь от отеля по тропинке, заросшей кристаллами.

Дуэль с крокодилом

В полночь, когда Сандерс дремал в своей комнате, до него донесся шум далекой суматохи. Он так устал, что почти не мог спать, но переутомление мешало ему и вслушаться внимательнее, поэтому он просто не обратил внимания на громкие голоса и блуждающий над крышами и отражающийся от окрестных деревьев прерывистый луч установленного на «лендровере» прожектора.
Позднее шум поднялся вновь. Кто‑то во дворе госпиталя заводил вручную мотор допотопного грузовика. Пока мотор чихал и кашлял, а вокруг грузовика шли оживленные переговоры, Сандерс слышал по звуку шагов, как в шале вбегают и выбегают все новые люди. Похоже, что подняты на ноги были все слуги, и теперь они перебегали через двор из комнаты в комнату и громко хлопали дверцами шкафов.
Заметив наконец, что кто‑то с факелом в руках обследует растительность у него под окном, Сандерс вылез из постели и оделся.
В столовой своего шале он наткнулся на одного из слуг, глядящего через открытое окно на лес.
– Что происходит? – спросил доктор Сандерс. – Что, черт побери, вы здесь делаете? Где доктор Клэр?
Слуга показал на двор:
– Доктор Клэр у грузовика, сэр. В лесу неприятности, он идти смотреть.
– Что за неприятности? – Сандерс подошел к окну. – Лес что, наступает?
– Нет, сэр, не наступает. Доктор Клэр говорить вы спать, сэр.
– А где миссис Клэр? Где‑то тут?
– Нет, сэр. Миссис Клэр занят сейчас.
– Что это значит? – настаивал доктор Сандерс. – Я думал, она на ночном дежурстве. Ну, так в чем дело?
Слуга колебался, его губы беззвучно шевелились, подбирая вежливые слова, оставленные Максом, чтобы успокоить Сандерса. Он уже совсем было собрался промямлить что‑то, когда во внутреннем дворе послышался звук шагов. Сандерс направился к двери, навстречу ему шел Макс в сопровождении двух помощников.
– Макс! Что происходит – начинается эвакуация?
Клэр остановился прямо перед ним. Его рот был плотно сжат, подбородок прижат к груди, на нависающем куполе лба в свете факелов поблескивали капельки пота.
– Эдвард… Сюзанна не у тебя?
– Что? – Сандерс отступил от двери, приглашая Клэра зайти внутрь. – Дорогой мой… Она ушла? Куда?
– Хотел бы я знать. – Клэр подошел к двери, заглянул внутрь коттеджа, не в состоянии решить, стоит ли воспользоваться приглашением Сандерса. – Она ушла пару часов назад одному Богу ведомо куда. Ты ее не видел?
– Нет, с самого вечера. – Сандерс начал застегивать рукава рубашки. – Ну что, Макс, пошли ее искать!
Клэр поднял руку:
– Только без тебя, Эдвард. У меня и так хватает проблем. На холмах есть одно или два поселения, – привел он ни для кого не убедительный довод. – Она могла отправиться туда навестить больных в лазарете. Оставайся здесь вместо меня, а я возьму «лендровер» и пару людей. Остальные могут воспользоваться грузовиком – пусть проверят отель «Бурбон».
Сандерс начал было возражать, но Клэр повернулся и зашагал прочь. Сандерс проводил его до стоянки и остановился, глядя, как Макс садится в машину.
Потом он повернулся к слуге:
– Значит, она вернулась в лес… бедная женщина! Слуга уставился на него:
– Вы знаете, сэр?
– Нет, но я тем не менее уверен. У каждого из нас есть нечто, упоминания о чем мы не переносим. Скажите водителю грузовика, чтобы он подождал: он сможет подбросить меня до отеля.
Слуга схватил его за руку:
– Вы уходить, сэр… в лес?
– Конечно. Она где‑то там… и я должен убедиться в своей правоте.
Допотопный движок грузовика наконец‑то ожил, его назойливое урчание заполонило весь двор. Сандерс забрался через откидной борт в кузов, и грузовик, тут же двинувшись с места, медленно обогнул фонтан. Позади шофера сидели шесть санитаров.
Через пять минут они добрались до шоссе и с грохотом покатили сквозь кромешную темноту в сторону белой громадины отеля «Бурбон». Грузовик остановился на заросшей травой проселочной дороге, его фары осветили лес. Когда лучи света наткнулись на кристаллические деревья, вся масса леса вспыхнула вплоть до самой реки в полумиле к югу.
Спрыгнув через борт, доктор Сандерс подошел к шоферу. Никто не видел, как уходила Сюзанна, но по тому, сколь внимательно они вглядывались в лес, было ясно – все они считают, что туда‑то она и направилась. Но их нерешительное топтание возле машины свидетельствовало, что никто из них не собирался за ней последовать. Когда Сандерс попробовал поднажать на шофера, тот пробубнил что‑то невнятное о «белых призраках», обходящих дозором лесной массив, – порожденных, вероятно, мимолетными видениями преследующих друг друга Вентресса и Торенсена – или Радека, ковыляющего к своей утраченной могиле.
Через пять минут, когда он понял, что никакого прогресса в организации поисковой партии не предвидится – водитель заявил, что не оставит свои фары без присмотра, а остальные потянулись к отелю «Бурбон» и, рассевшись на корточках среди упавших колонн, устроили перекур, – доктор Сандерс зашагал по шоссе один. Слева от него лесное сияние отбрасывало холодный лунный свет на ложащуюся ему под ноги щебенку и высветило поворот на узкую проселочную дорогу, уходившую к реке. Сандерс заглянул в глубь этого ущелья, уводившего в лучезарный мир. С минуту он колебался, вслушиваясь в затихающие голоса африканцев. Затем, засунув руки в карманы, двинулся по обочине дороги, прокладывая себе путь между становящимися все гуще и гуще стеклянными шипами.

***

Минут через пятнадцать он добрался до реки и перешел ее по разрушенному мосту, повисшему на отороченных серебром балках над замерзшей речной гладью наподобие изукрашенной самоцветами паутины. Извиваясь среди заиндевевших деревьев, белая лента реки уходила вдаль. Немногочисленные речные суденышки у ее берегов так заросли инеем и настом, что их едва можно было узнать. Исходящий от них свет казался более темным и насыщенным, словно они затаивали свой блеск внутри себя.
К этому времени его костюм вновь начал сиять в темноте; сквозь тонкий слой инея, покрывавший ткань, пробились хрустальные наросты. Процесс кристаллизации здесь шел быстро, а его башмаки вскоре оказались заточенными в призматические чаши.
Монт‑Ройяль обезлюдел. Прихрамывая, Сандерс пробирался по пустынным улочкам города среди возвышающихся как надгробия белых зданий и наконец добрался до гавани. Стоя на причале, он разглядел вдалеке по ту сторону замерзшей речной глади когда‑то бывшую водопадом наледь. Она стала теперь еще выше и являла собой непреодолимый барьер между ним и отступившими куда‑то на юг военными.
Перед самым рассветом он поплелся через город обратно в надежде отыскать беседку, где укрывался со своей умирающей невестой Торенсен. По дороге он наткнулся на свободный от всяких наростов участок тротуара прямо под разбитым окном склада, где хранилось добытое в местных копях. По тротуару кто‑то разбросал пригоршни камней; кольца с рубинами и изумрудами, брошки и подвески с топазами лежали вперемешку с бесчисленными мелкими камнями и промышленными алмазами. Весь этот брошенный впопыхах урожай холодно поблескивал в лунном свете.
Стоя среди камней, Сандерс заметил, что кристаллические наросты на его обуви потихоньку растворяются, тают, словно сосульки, на которые откуда‑то повеяло жаром. Куски кристаллов отпадали, а затем таяли, исчезая в воздухе.
Тут он понял, почему Торенсен принес молодой женщине самоцветы и почему она так хищно на них набросилась. По какому‑то прихотливому капризу – то ли оптической, то ли электромагнитной природы – собранный внутри камней в ослепительный фокус свет параллельно порождал и уплотнение, сгущение времени, и тем самым истечение света с их граней поворачивало вспять процесс кристаллизации. Возможно, именно этот дар – дар времени – и объяснял извечную притягательность драгоценных камней, так же как и очарование всей барочной живописи и архитектуры. Замысловатые гребни и картуши, занимающие гораздо больше места, чем того требует их объем, тем самым, кажется, содержат некое объемлющее, всеохватывающее время, навязывая непреодолимое ощущение бессмертия, которое невольно испытываешь и в соборе Святого Петра, и в Нимфенбургском дворце. Явный контраст с этим представляет архитектура двадцатого века с ее типичными прямоугольными фасадами, лишенными любых украшений, с ее канонически евклидовым пространством. Она по сути является архитектурой Нового Света, уверенного, что и в будущем будет прочно стоять на ногах, и равнодушного к неотступно преследующим разум старушки Европы острым приступам ощущения собственной бренности.
Встав на колени, доктор Сандерс набил самоцветами карманы, насыпал их за пазуху, запихнул под манжеты. Потом он уселся, привалившись спиной к фасаду склада, внутри полукруга гладкой мостовой, словно в крохотном патио, окаймленном кристаллической порослью, которая сверкала, словно призрачный сад. Прижатые к холодной коже твердые грани самоцветов, казалось, согревали его, и через пару‑другую секунд он отдался усталости и провалился в сон.

***

Проснулся он среди ослепительного солнечного света на улице храмов, где в иззолоченном воздухе во всем великолепии красок поблескивали радуги. Прикрыв глаза, он откинулся назад и посмотрел ввысь на верхушки крыш, на их золотую черепицу, инкрустированную ряд за рядом цветными драгоценными камнями, наподобие павильонов в храмовом квартале Бангкока.
Рука потянула его за плечо. Попытавшись сесть, Сандерс обнаружил, что полукруг чистого тротуара исчез, а его тело распростерто на ложе из проросших из земли игл. Быстрее всего они отросли у входа на склад, и его правая рука оказалась заключенной в футляр из множества кристаллических шипов трех‑четырех дюймов длиной, который доходил почти до плеча. Внутри этой примороженной рукавицы, которую он едва мог поднять, пальцы его окружал настоящий лабиринт радуг.
Сандерс с трудом сумел встать на колени, отломав часть кристаллов. Оказалось, что позади него, сжимая в руках ружье, на корточках сидит бородатый мужчина в белом костюме.
– Вентресс! – Сандерс с криком поднял свою превратившуюся в самоцвет руку. В солнечных лучах крохотные узелки драгоценных камней, выпавших из‑под манжет, светились среди кристаллизовавшихся тканей его руки, словно врезанные в нее звезды. – Вентресс, ради Бога!
Его крик отвлек Вентресса от дотошного осмотра наполненной светом улицы. Небольшое лицо и блестящие глаза архитектора были преображены странными цветными пятнами, испещрившими кожу и заштриховавшими бледно‑голубым и лиловым бороду. Его костюм источал тысячи цветных полос.
Он встал на колени рядом с Сандерсом, пытаясь приставить на место оторванную от руки доктора полоску кристаллов. Прежде чем он успел что‑либо сказать, прогремели выстрелы, и стеклянная шпалера, застывшая в дверном проеме, разлетелась ливнем осколков. Вентресс скорчился позади Сандерса, потом метнулся к окну. Когда по улице разнеслось эхо нового выстрела, они, миновав разграбленные прилавки, вбежали в кладовую для хранения драгоценностей, где за распахнутой настежь дверцей сейфа виднелась груда в беспорядке побросанных металлических коробок. Вентресс походя захлопнул крышки пустых поддонов и принялся сгребать в кучу рассыпанные по полу мелкие самоцветы.
Рассовав их Сандерсу по пустым карманам, он потащил его через окно, и они оказались на аллее позади дома, откуда выбрались на примыкающую улицу, преображенную нависшей над головой сетью решеток в туннель пунцового света. Они остановились у первого же поворота, и Вентресс повелительно махнул рукой в сторону маячившего в каких‑то пятидесяти ярдах от них леса.
– Бегите, бегите! Через лес, куда угодно! Это все, что вам остается!
Он подтолкнул Сандерса прикладом ружья, казенную часть которого усеивала теперь россыпь серебряных кристаллов, превративших его в подобие средневекового кремневого ружья. Сандерс поднял руку. Грани самоцветов плясали в солнечном луче, словно рой светляков.
– Моя рука, Вентресс! Уже по самое плечо!
– Бегите! Больше ничто вам не поможет! – Расцвеченное лицо Вентресса озарилось гневом, будто от возмущения, что Сандерс никак не может примириться с лесом. – Не тратьте попусту самоцветы, они не могут спасать вас вечно!
Превозмогая себя, Сандерс бегом бросился к лесу и очутился в первой из череды светозарных пещер. Он вращал рукой, как неуклюжим пропеллером, и ощущал, как кристаллы начинают понемногу таять. Ему повезло, и он вскоре наткнулся на узкий приток заворачивающей сюда от гавани реки; он помчался, словно дикарь, по ее окаменевшей поверхности.
Часами он несся сквозь лес, полностью утратив всякое чувство времени. Стоило ему остановиться более чем на минуту, хрустальные ленты тут же охватывали его шею и плечо, и он заставлял себя двигаться дальше, останавливаясь, только чтобы обессиленно рухнуть на стеклянный пляж. Тогда он прижимал самоцветы к лицу, в надежде спасти его от ледяной глазури. Но камни выдыхались, грани их постоянно притуплялись – от них оставались крупицы матового кремния. В то же время самоцветы, погруженные в кристаллические ткани его руки, сияли с неослабевающей силой.
Наконец, когда он, вращая перед собой рукой, бежал между деревьями по берегу реки, впереди возник золоченый шпиль беседки. Спотыкаясь на спекшемся песке, он направился к ней. Теперь уже не прекращающийся процесс кристаллизации спаял крохотный павильон с окружающими деревьями, пощадив лишь крыльцо и дверь, но Сандерс еще сохранял слабую надежду найти здесь приют. Створчатые переплеты окон и стыки балкона сплошь изукрасили геральдические композиции в духе какой‑то причудливой барочной архитектуры.
Сандерс остановился в нескольких ярдах от крыльца и посмотрел на запечатанную дверь. Потом повернулся и взглянул назад, на противоположную сторону широко раскинувшегося здесь русла реки. Ее сверкающая поверхность переливалась под лучами солнца, напоминая своим мраморным узором розоватую корку соленого озера.
В двухстах ярдах от беседки, в полынье чистой воды, где сливались струи нескольких подземных потоков, по‑прежнему стоял на приколе катер Торенсена.
У него на виду в носовой части катера копошились двое. Их частично загораживала пушка, установленная прямо перед мачтой, но в одном из них, поскольку полосы повязок делили его обнаженное тело на две половины, белую и черную, Сандерс узнал помощника Торенсена Кагву.
Сандерс сделал несколько шагов в сторону катера, прикидывая, не стоит ли добраться до кромки окаменевшей речной глади и переплыть полынью. Хотя в воде кристаллы, скорее всего, начали бы растворяться, его пугало, что тяжесть нароста на руке может сразу же утащить его на дно.
Из дула пушки вырвалась вспышка света. Через мгновение земля дрогнула, и Сандерс успел заметить след летящего по воздуху в его направлении трехдюймового снаряда. С пронзительным свистом он пронесся над головой доктора и врезался в окаменевшие деревья ярдах в двадцати от беседки. Теперь до него с катера донесся и оглушительный грохот выстрела. Отразившись от речной тверди, эхо заметалось между стенами леса, барабанной дробью отзываясь у Сандерса в голове.
Не зная, на что решиться, он бросился к заросшему кустами клочку земли у самого крыльца. Упав на колени, он попытался замаскировать свою руку среди кристаллических листьев папоротника. Оба африканца на борту катера перезаряжали пушку; громадный мулат, стоя на одном колене, шуровал в ее стволе шомполом.
– Сандерс!.. – тихий, чуть громче обычного хриплого шепота голос донесся откуда‑то слева, с расстояния буквально в пару ярдов. Сандерс огляделся по сторонам, потом уставился на дверь беседки. Тут из‑под крыльца высунулась рука и поманила его;
– Сюда! Под дом!
Сандерс бросился к крыльцу. В тесном углублении за одной из свай, поддерживавших фундамент беседки, с ружьем в руках скорчился Вентресс.
– Вниз! Пока они еще раз в вас не выстрелили!
Сандерс начал протискиваться сквозь узкую щель, и Вентресс, тут же вцепившись ему в башмак, раздраженно дернул его за ногу на себя.
– Ложитесь! Ей‑богу, Сандерс, вы испытываете судьбу!
Его пятнистое лицо прижалось на миг к Сандерсу, когда тот скатился к краю подпола. Тут же Вентресс вновь выглянул наружу, не теряя из виду реку и далекий катер. Перед ним лежало его «кремневое» ружье, разукрашенное дуло которого реагировало на каждую смену узоров света снаружи.
Сандерс оглядел подпол, раздумывая, не забрал ли Торенсен Серену с собой, оставив беседку в качестве приманки для Вентресса, или же после утреннего нападения на улицах Монт‑Ройяля тот успел добраться сюда первым.
Деревянные доски у них над головой остекленели и походили теперь на камень, но в самом центре все еще можно было различить контуры люка. На земле под ним среди нескольких с трудом отколотых от краев люка осколков валялся стальной штык.
Вентресс коротко кивнул в сторону люка:
– Можете потом попробовать. Чертовски трудная работа.
Сандерс подсел поближе. Приподняв руку, он разместился так, чтобы видеть реку.
– Серена… ваша жена… еще здесь?
Вентресс посмотрел на балки у них над головами.
– Скоро я буду с ней. Долгими же оказались поиски. – Сдержавшись, он осмотрел через прицел своего ружья покрывавшие берега заросли заиндевевшей травы и только после этого заговорил снова:– Так вы видели ее, Сандерс?
– Всего одну минуту. Я сказал Торенсену, чтобы он забрал ее отсюда.
Забыв о ружье, Вентресс перебрался поближе к Сандерсу. Словно светящийся крот в своей норе, он, стоя на коленях, всматривался Сандерсу в глаза:
– Сандерс, скажите мне… я же до сих пор ее не видел! Боже мой! – Он забарабанил по деревянным балкам, разбудив в подполе глухое эхо.
– С ней… с ней все в порядке, – сказал Сандерс. – Большую часть времени она спит. А как вы здесь очутились?
Вентресс смотрел прямо на него, но мысли его блуждали где‑то далеко. Потом он отполз к своему ружью и поманил к себе Сандерса. Тот послушно посмотрел на берег, куда указывал Вентресс. В каких‑то пятидесяти футах от них среди травы лежал навзничь один из людей Торенсена, инеистые отростки уже спаивали его кристаллизовавшееся тело с заиндевевшей растительностью.
– Бедный Торенсен, – пробормотал Вентресс. – Один за другим они от него уходят. Скоро он останется совсем один.
Из жерла пушки в очередной раз полыхнуло пламя. Суденышко чуть подалось назад, а стальной снаряд, прочертив в воздухе дугу, разнес деревья ярдах в ста от беседки. Когда грохочущие раскаты барабанной дробью прокатились по реке, встряхнув перила галереи у них над головой, Сандерс заметил, что из его руки, пульсируя короткими толчками, излился свет. Речная гладь на миг словно сместилась и тут же, пронзив воздух лезвиями пунцового света, осела обратно.
Кагва с мулатом вновь склонились к пушке, в очередной раз ее перезаряжая. Сандерс сказал:
– Плохо целятся. Но как же Серена – если она здесь, то почему они пытаются разнести беседку?
– Да нет, беседка тут ни при чем. – Вентресс продолжал наблюдать за покрывающей берега растительностью, по‑видимому не желая рисковать и опасаясь, что Торенсен может воспользоваться артиллерийским огнем как отвлекающим маневром и попытается незаметно проникнуть в беседку. Спустя мгновение, вроде бы удовлетворившись, он расслабился. – Он вынашивает другие планы. Он рассчитывает расчистить шумом реку и подвести катер прямо к беседке, чтобы выбить меня отсюда.
И действительно, на протяжении следующего часа застывший в неподвижности воздух то и дело вспарывали глуховатые взрывы. Двое негров не оставляли пушку в покое, и каждые пять минут вслед за огненной вспышкой через реку летел очередной снаряд. Когда снаряды рикошетировали от берега или деревьев, отголоски выстрела разводьями среди льдин прокладывали через окаменевшую гладь алые тропки.
И всякий раз превратившаяся в самоцвет рука Сандерса и костюм Вентресса откликались на выстрел, испуская радужное свечение.
– Что вы здесь делаете, Сандерс? – спросил Вентресс во время очередного затишья. Торенсена нигде на было видно, Кагва с мулатом явно работали сами по себе. Вентресс вновь подполз к люку и начал долбить его штыком, время от времени прерываясь, чтобы, прильнув ухом к потолку, вслушаться, что происходит наверху. – Я думал, вы уже убрались восвояси.
– Жена моего коллеги по Форт‑Изабель – Сюзанна Клэр – прошлой ночью сбежала в лес. Отчасти по моей вине. – Сандерс посмотрел вниз, на хрустальные латы своей руки. Теперь, когда ему не нужно было бороться с таким чудовищным грузом, его уже не так пугал и ее внешний вид. Хотя кристаллические ткани были холодны как лед и он не мог пошевелить кистью или пальцами, нервы и сухожилия, казалось, обрели какую‑то новую – свою собственную – жизнь, пылая жестким, интенсивным светом. Только вдоль предплечья, там, где он отломил полоску кристаллов, сохранились какие‑то ощущения, но даже и это была скорее не боль, а ощущение тепла, исходящего от сплавляющихся друг с другом кристаллов.
Над рекой прогремел очередной выстрел. Вентресс отбросил штык и поспешил на свой пост у крыльца.
Сандерс наблюдал за катером. Суденышко по‑прежнему находилось в устье притока, но Кагва с мулатом бросили пушку и спустились вниз. Очевидно, это был последний выстрел. Вентресс показал костлявым пальцем на стелющийся за кормой дымок. Катер начал разворачиваться. Когда он чуть повернулся и иллюминаторы рубки стали видны под другим углом, оба они тут же заметили внутри высокого светловолосого мужчину, стоящего за рулем.
– Торенсен! – Вентресс подался вперед и, прижав колени к груди, припал всем своим маленьким телом к земле.
Сандерс подхватил левой рукой штык.
Дымок выхлопа расползся вдоль корпуса, когда катер дал задний ход. Потом катер остановился и выровнялся.
Полный вперед – катер рванулся с места, его нос приподнялся над безмятежной водой. От ближайшей кромки окаменевшей корки его отделяло ярдов пятьдесят. Когда катер чуть изменил курс, устремляясь в одну из трещин, появившихся из‑за стрельбы, Сандерс вспомнил, как Торенсен обследовал русла потоков под крошащейся поверхностью реки, после того как Вентресс ускользнул от мулата.
На скорости в двадцать узлов катер обрушился на кромку хрустального поля и стал ломать ее, словно ледокол. Через тридцать ярдов скорость упала. Перед носом катера взгромоздилось несколько огромных льдин, его развернуло боком, и он остановился. В рубке поднялась суматоха, люди хватались за ручки управления, и Вентресс навел на иллюминаторы ружье. Катер, находящийся в трехстах футах, был явно вне пределов досягаемости выстрела. На поверхности реки появились огромные разломы, из которых на окружающий лед сочилось яркое карминное зарево. Прибрежные деревья все еще дрожали от удара, с их ветвей прозрачными цветками изливался свет.
Потом катер подался на несколько футов назад и отступил по только что проложенному проходу. Добравшись до открытой заводи, он встал, готовясь к следующему заходу.
Когда катер вновь ринулся вперед, задрав вверх носовую часть, Вентресс полез под пиджак и извлек из кобуры тот самый автоматический пистолет, который Сандерс пронес через таможню.
– Держите! – прокричал Сандерсу Вентресс, глядя на приближающийся катер в прицел своего ружья. – Следите за берегом с вашей стороны! А я присмотрю за Торенсеном!
На сей раз равномерное продвижение катера прервалось куда резче. Налетев на льдины потяжелее, он раскидал с полдюжины огромных кристаллических блоков и, до половины погрузившись в ледяное поле, замер с продолжающим работать двигателем, накренившись градусов на пятнадцать. Люди попадали на пол рубки, и прошло несколько минут, прежде чем катер выровнялся и неспешно вернулся назад.
В следующий раз он двигался медленнее, сначала проламывая носом блистающую поверхность, а потом отодвигая глыбы кристаллов со своего пути.
Сандерс, скорчившись за одной из деревянных свай, ждал, что мулат выстрелит из пушки раньше, чем окажется в пределах досягаемости ружья Вентресса. До беседки катеру оставалось каких‑то семьдесят пять ярдов, и его мостик маячил теперь в воздухе высоко над ними. Вентресс тем не менее казался спокойным и сосредоточенным, наблюдая за берегом в ожидании внезапной вылазки.
Земля дрожала под беседкой, пока катер снова и снова вгрызался в хрусталь пакового льда. Отравляя свежий воздух, вокруг клубились выхлопы мотора. Каждый раз он придвигался еще на несколько ярдов, но его нос был раздроблен и наружу торчали белые брусья. Весь катер уже покрылся тонким слоем инея, и мулат прикладом ружья высадил закристаллизовавшиеся окна рубки. Поручни на палубе обросли тонкими остриями. Вентресс искал удобное положение для стрельбы, но за разбитыми окнами ему никак не удавалось разглядеть в рубке людей. Выброшенные на речную гладь влажные глыбы кристаллов разлетались во все стороны, и некоторые из них уже докатывались до крыльца беседки.
– Сандерс! – Вентресс привстал, опустив свое ружье. – Они сели на мель!
Катер покачивался с борта на борт в тридцати ярдах от них, зарывшись разбитым носом между двумя торосами. Его двигатель взревел, потом сбросил обороты, взвизгнул и заглох. Застыв в неподвижности, катер возвышался прямо перед ними, уже преображенный легким инеем в причудливый свадебный торт. Раз или два он чуть покачнулся, словно через кормовой иллюминатор кто‑то пытался работать веслом или забросить на торосы «кошку».
Вентресс не отводил свое ружье от рубки. В десяти футах справа от него с автоматическим пистолетом в одной руке замер Сандерс; вторая его рука покоилась рядом с ним на земле, в ней пульсировала ее собственная кристаллическая жизнь. Они дожидались, когда свой ход сделает Торенсен. Около получаса на катере царила тишина, и только слой инея на его палубе становился все толще и толще. Скрученные спиралями гребни украсили собой поручни на палубе и бортовые иллюминаторы. Разодранный нос походил на зубастую пасть замерзшего кашалота. Пушка превратилась рядом с мостиком в средневековое огнестрельное орудие, казенную часть которого изукрасили изысканные рога и завитки.
Дневной свет угасал. Сандерс смотрел на берег справа  от себя, яркие краски заметно потускнели, когда солнце утонуло на западе за деревьями.
И тут среди белых стеблей травы он увидел, как вдоль берега пробирается длинная серебристая тварь. Привалившись рядом, вглядывался в залитую тусклым светом картину и Вентресс. Они смотрели на морду‑самоцвет и кривые передние лапы в кристаллической броне. Крокодил подползал медленно, украдкой, волоча свое брюхо, как издревле все рептилии. Добрых пятнадцати футов в длину, он, казалось, продвигался скорее при помощи хвоста, а не раскоряченных ног. Левая передняя лапа свисала, не касаясь земли, охваченная хрустальными доспехами. Когда он двигался, из его глазированных глаз и забитой драгоценными камнями полуоткрытой пасти сочился свет.
Рептилия замерла, словно почуяв двух схоронившихся под беседкой людей, и тут же скользнула вперед. В пяти футах от них она остановилась во второй раз, пошевелила челюстями над обломанными ее грузным телом остриями травы. Чувствуя какую‑то отдаленную симпатию к этому монстру в броне из света, неспособному понять происходящие с ним превращения, Сандерс смотрел прямо в бессмысленные глаза над разинутой пастью.
Затем блеснули зубы‑самоцветы, и Сандерс обнаружил, что заглядывает в ружейное дуло.
Подавившись невольным вскриком, Сандерс пригнулся и отполз на несколько футов от сваи. Когда он вновь поднял голову и выглянул наружу, пасть крокодила была открыта. Из‑под верхних зубов выдвинулось ружейное дуло, оно целилось в тень за деревянной сваей; раздался выстрел.
Под рев вырвавшегося из дула ружья пламени Сандерс, положив тяжелый пистолет на шипастую поверхность своей хрустальной руки, выстрелил крокодилу в голову. Тот изогнулся, пытаясь направить ствол на Сандерса. Сквозь покрытую самоцветами шкуру доктор разглядел упирающиеся в землю человеческие локти и колени. Сандерс выстрелил еще раз, целясь теперь в грудь и живот драгоценного панциря. Одним спазматическим рывком огромное животное встало на дыбы и нависло над ним, словно расцвеченный ископаемый ящер. Потом оно повалилось на бок, выставив напоказ разошедшийся шов, протянувшийся от нижней челюсти до брюшины. Тело мулата, прикрепленное изнутри к панцирю пластырями, осталось лежать в полумраке лицом вверх, и его черную кожу озаряли отблески хрустального корабля, возвышающегося позади него, словно призрак.
Кто‑то пробежал по другому берегу. Закричав, Вентресс привстал на колени и выстрелил из ружья. Раздался пронзительный вопль, и в десяти ярдах от беседки на траву повалилась забинтованная фигура Кагвы. Он тут же поднялся на ноги и, как сомнамбула, заковылял мимо дома. На мгновение упавшие на его темную кожу последние лучи уходящего дня выбелили ее почти так же, как и маленькую фигурку Вентресса. Следующая пуля угодила африканцу прямо в грудь и отбросила его тело на прибрежную траву. Он остался лежать ничком, наполовину погруженный в тень.
Сандерс ждал под беседкой, пока Вентресс перезарядит ружье. Тот торопливо обошел тела, бегло оглядел их. Несколько минут длилось молчание, потом он коснулся дулом ружья плеча Сандерса.
– Да, доктор.
Сандерс взглянул в ничего не выражающее лицо Вентресса:
– Что вы имеете в виду?
– Вам пора идти, доктор. Мы с Торенсеном теперь одни.
Когда Сандерс поднялся на ноги, не решаясь показаться на виду, Вентресс добавил:
– Торенсен поймет. Выбирайтесь из леса, Сандерс, вы еще не готовы прийти сюда.
Пока он говорил, на его костюме поблескивали наросшие на нем чешуйки драгоценных кристаллов.
Так Сандерс расстался с Вентрессом. Снаружи белоснежный корабль понемногу срастался с развороченной речной гладью. Когда он уходил по берегу, оставив у беседки три мертвых тела, одно из которых так и осталось в шкуре крокодила, Сандерс не заметил никаких следов Торенсена. У излучины реки в сотне ярдов от беседки он обернулся, но Вентресса, спрятавшегося под крыльцом, не разглядел. А выше сквозь изукрашенные глазурью окна тускло светили лампы.

***

В конце концов к вечеру того же дня, когда на лес опустился густеющий рубиновый свет сумерек, Сандерс выбрался на крохотную прогалину, наполненную отражающимися от деревьев низкими звуками органа. В центре поляны высилась миниатюрная церковь, стройный шпиль которой слился ажурным хрустальным узорочьем с ветвями соседних деревьев.
Подняв свою окаменевшую руку, чтобы осветить дубовые двери, Сандерс вступил в неф. Над ним, преломляясь в стеклах витражей, на алтарь изливалось ослепительное сияние. Вслушиваясь в звуки органа, Сандерс прислонился к алтарной ограде и протянул руку к усеянному рубинами и изумрудами золотому кресту. Хрустальная оболочка тут же подалась и начала растворяться, как тающий ледяной рукав. По мере испарения кристаллов из его руки щедрым фонтаном лился свет.
Обернувшись, чтобы взглянуть на доктора Сандерса, отец Бальтус продолжал играть на органе, своими тонкими пальцами извлекая из его труб неподвластную переменам музыку, которая взмывала сквозь стекла витражей к далекому, разъятому на множество частей солнцу.

Сарабанда для прокаженных

Всe три следующих дня Сандерс оставался с отцом Бальтусом, пока в тканях его руки растворялись последние хрустальные шипы. Днями напролет он, стоя рядом с органом на коленях, своей скованной рукой приводил в движение ножной привод органных мехов. По мере того как растворялись кристаллы, рана вновь начала кровоточить, омывая бледные призмы его обнажившейся плоти.
В сумерки, когда солнце тысячами осколков погружалось на западе в ночь, отец Бальтус оставлял орган и выходил на паперть взглянуть на призрачные деревья. Его спокойные глаза на аскетичном лице интеллектуала, никак не вязавшиеся с нервными движениями рук, – хладнокровие его казалось сродни напускному самообладанию только‑только оправившегося от приступа горячки больного, – пристально вглядывались в Сандерса, когда они ужинали, притулившись у алтаря, защищенные от бальзамирующего воздействия воздуха россыпью драгоценных камней на кресте.
Святыня эта являлась совместным даром горнодобывающих компаний, и ее простирающаяся на пять, а то и на шесть футов поперечина была обременена драгоценными камнями, как сучья хрустальных деревьев в лесу. С одного ее конца на другой тянулись вереницы изумрудов и рубинов, между которыми звездчатыми узорами сверкали более мелкие алмазы из Монт‑Ройяля. Из самоцветов непрерывным потоком изливался свет, столь резкий и интенсивный, что отдельные камни, казалось, спаивались воедино – в некий крестообразный призрак.
Поначалу у Сандерса мелькнула мысль, что Бальтус счел его спасение примером вмешательства Всемогущего и чисто символически изъявил свою благодарность. Бальтус на это лишь двусмысленно улыбнулся. Почему он вернулся в церковь – Сандерсу оставалось лишь догадываться. Хрустальные шпалеры окружили ее уже со всех сторон, словно она очутилась в пасти огромного глетчера.
От алтарных врат Сандерсу были видны постройки – школа для аборигенов и общежитие, о котором говорил Макс Клэр. Вероятно, здесь и ютилось то самое племя прокаженных, покинутое своим священником. Сандерс упомянул о своей встрече с прокаженными, но Бальтуса, похоже, не интересовала судьба его бывших прихожан. Даже присутствие Сандерса не могло, казалось, поколебать редуты его одиночества. Поглощенный собственными мыслями, священник часами не вставал из‑за органа или бродил между церковными скамьями.
Но однажды утром Бальтус обнаружил на паперти у самых дверей слепого питона. Голову змеи короновали огромные самоцветы, в которые обратились ее глаза. Бальтус встал на колени и, приподняв змею, обмотал ее длинное тело вокруг своих рук. Через боковой придел он пронес питона к алтарю и поднял поближе к распятию. На губах у него играла кривая ухмылка, когда змея, стоило ей вновь обрести зрение, лавируя между скамьями, уползла прочь.
На третий день утренний свет рано пробудил Сандерса, и тот, едва открыв глаза, увидел Бальтуса, вершащего в одиночку святое таинство евхаристии. Не шевелясь на своей приткнувшейся к алтарному ограждению скамье, Сандерс уставился на него, но священнослужитель тут же прервал таинство и удалился, снимая на ходу свое облачение.
За завтраком он сознался:
– Вы, должно быть, не поняли, что я делал, но мне просто‑напросто показалось, что пришла пора удостовериться в действенности этого таинства.
Он показал на льющийся из оконных витражей свет, окрашенный всеми цветами радуги. Изначальные библейские сюжеты преобразились в картины, исполненные обескураживающей абстрактной красоты, на которых разъятые на части лица Иосифа и Иисуса, Марии и апостолов парили в прозрачном ультрамарине многократно преломленного неба.
– Это может показаться ересью, но здесь тело Христово повсюду вокруг нас… – он коснулся хрупкой корки кристаллов на руке Сандерса, – в каждой призме и радуге, в каждой из десяти тысяч граней солнца. – Он поднял свои тонкие руки, сверкающие на свету как драгоценности. – И я, знаете ли, боюсь, что Церковь, как и ее символ, – он указал на крест, – чего доброго, пережила самое себя.
Сандерс замялся в поисках ответа:
– Простите… Возможно, если вы отсюда уедете…
– Нет! – упорствовал раздраженный недомыслием Сандерса Бальтус. – Как вы не понимаете? Раньше я был самым настоящим отступником – я знал, что Бог существует, но не мог в него уверовать. – Он горько усмехнулся. – Теперешние события застали меня врасплох. Для священника не может быть более тяжелого кризиса – отрицать Бога, когда его существование видно в каждом листке и цветке!
Он поманил Сандерса за собой и через неф прошел на паперть. Там он показал вверх, на сводчатую решетку хрустальных балок, которые вздымались над кромкой леса, словно контрфорсы огромного купола из стекла и бриллиантов. То тут, то там в него были вмурованы почти неподвижные силуэты распростерших крылья птиц: золотые иволги и алые ары щедро изливали сверкающие озера света. Сквозь лес проплывали разноцветные волны, и отражения оплывающего оперения украшали их расходящимися во все стороны узорами. В воздухе повисли перекрывающие друг друга арки, будто окна в городе храмов. Повсюду вокруг себя Сандерс видел мелких птах, бабочек, других насекомых, короновавших лес своими крестообразными ореолами.
Отец Бальтус взял Сандерса за руку:
– В этом лесу мы сподобляемся последнему причащению тела Господня. Здесь все преображено и озарено, собрано воедино в последнем бракосочетании пространства и времени.

***

Ближе к концу, когда они бок о бок стояли спиной к алтарю, его убежденность, казалось, изменила ему. Проникшая в церковь стужа превратила придел в кончающийся тупиком туннель из стеклянных столбов. На лице у Бальтуса был написан панический страх, когда он наблюдал, как сплавляются, сливаясь в единое целое, клавиши органного мануала, и Сандерс понял, что он пытается отыскать путь к спасению.
Потом он наконец овладел собой. Схватив алтарный крест, Бальтус выдернул его из крепежного гнезда и с внезапно родившимся из абсолютной убежденности раздражением сунул в руки Сандерсу. Затем он увлек доктора за собой на паперть и подтолкнул его в сторону одного из постепенно сужающихся сводов, сквозь который им была видна далекая гладь реки.
– Ступайте! Уходите отсюда! Ищите реку!
Когда Сандерс заколебался, пытаясь одновременно уравновесить крест в забинтованной руке, Бальтус яростно выкрикнул:
– Скажите им, что я велел вам его взять!
Таким он и запомнился Сандерсу – стоящим, замерев, словно озаренная птица, с распростертыми к надвигающимся стенам руками; и глаза Бальтуса наполнились облегчением, когда первые круги света чудодейственно восстали из его воздетых кверху ладоней.

***

Кристаллизация леса уже почти завершилась. Если бы не драгоценности с креста, Сандерсу никогда не удалось бы пройти сквозь раскинувшиеся между деревьями своды. Сжимая в руках основание креста, он размахивал перекрестьем вдоль шпалер, свисавших отовсюду ледяной паутиной, выискивая слабые места, которые могли бы раствориться от его света. Когда ему под ноги соскальзывали осколки, он перешагивал через них и, волоча за собой крест, устремлялся в открывшийся проход.
Добравшись до реки, Сандерс попытался отыскать мост, который обнаружил, когда во второй раз ушел в лес, но уже всю ширь речной излучины покрыла радугой призматическая поверхность, и блики от нее стирали те немногочисленные приметы, которыми он мог бы воспользоваться. По берегам, словно раскрашенный снег, сверкала листва, и только медленное перемещение солнца порождало какое‑то движение. То тут, то там расплывчатые пятна у берегов оказывались на деле изукрашенными призраками баржи или баркаса, но все остальное, казалось, не сохранило и следа своей былой сути.
Сандерс шагал по берегу, избегая трещин в поверхности и доходящих до пояса игл, которыми сплошь заросли сверху прибрежные откосы. Он набрел на устье небольшого ручья и двинулся вдоль него, слишком усталый, чтобы перебираться через попадающиеся на пути пороги и наледи. Хотя за три дня, проведенные с отцом Бальтусом, он достаточно пришел в себя, чтобы понять, что из леса все еще оставался какой‑то выход, абсолютная тишина, царившая среди прибрежной растительности, и насыщенность распавшегося на отдельные цвета сияния почти убедили его, что преобразилась вся земля и любое продвижение по этому хрустальному миру совершенно бессмысленно.
Но тут обнаружилось, что в лесу он уже не один. Всюду, где в нависающем пологе деревьев оставался доступ к открытому небу, будь то русло ручья или же маленькая полянка, он натыкался на полукристаллизовавшиеся тела мужчин и женщин, слитые воедино со стволами деревьев и глядящие на преломленное солнце. По большей части это были пожилые пары, сидящие рядышком, так что тела их слились друг с другом, как сплавились они и с деревьями, и с усыпанным самоцветами подлеском. Только раз попался ему молодой человек – солдат в камуфляжной форме, сидевший на упавшем дереве у самого ручья. Его каска разрослась в огромный хрустальный шлем, солнечный зонтик, закрывший ему лицо и плечи.
Чуть дальше по течению поверхность ручья пересекала глубокая расщелина. По ее дну все еще бежал узенький ручеек воды, омывая торчащие наружу ноги троих солдат, которые, видимо, собирались перейти здесь ручей вброд, но оказались замурованными в хрустальные стены. Время от времени ноги неспешно и плавно шевелились, словно люди эти навсегда были обречены шагать через хрустальный ледник с затерявшимися в окружавших их пятнах света лицами.
Вдалеке в лесу возникло какое‑то движение, послышался шум голосов. Сандерс ускорил шаг, прижимая тяжелый крест к груди. В пятидесяти ярдах от него по прогалине между двумя купами деревьев через лес, приплясывая и обмениваясь криками, двигалась бродячая труппа разодетых как клоуны людей. Сандерс поравнялся с ними и замер на краю поляны, пытаясь пересчитать десятки темнокожих мужчин и женщин всех возрастов – некоторые из них даже с маленькими детьми, – принимавших участие в этой полной своеобразной грации сарабанде. В их процессии царил дух вольницы, и маленькие группки то и дело отбегали в сторону, чтобы сплясать вокруг особо приглянувшихся деревьев или кустов. Их было больше ста, людей, бредущих по лесу не разбирая дороги, без всякой определенной цели. Их руки и лица преобразила хрустальная растительность, иней и самоцветы уже поблескивали в ветхих набедренных повязках и платьях.
Пока Сандерс стоял со своим крестом, к нему вприпрыжку приблизилась одна из крохотных компаний и стала резвиться вокруг него, словно вступившие под сень райских кущ праведники, ублажающие приставленного присматривать за ними архангела. Старик с переполненным светом обезображенным лицом прошел мимо Сандерса, размахивая беспалыми руками, из жутких суставов которых лился драгоценный свет. Сандерс вспомнил прокаженных, сидевших под деревьями рядом с госпиталем при миссии. За прошедшие дни племя вошло в лес. Они удалялись, приплясывая на своих изуродованных ногах, таща за собой за руку детишек, и на лицах у них нелепо изгибались ослепительные радуги.
Когда прокаженные прошли, Сандерс поплелся вслед за ними, обеими руками волоча за собой крест. Между деревьями мелькал хвост процессии, казалось, они исчезали так же стремительно, как и появились, словно им не терпелось познакомиться с каждым деревом и рощицей в их новообретенном раю. Однако безо всякой видимой причины вся труппа внезапно повернула и прошла еще разок вокруг него, словно желая насладиться в последний раз видом Сандерса и его креста. Когда они проходили мимо, глаз Сандерса вдруг выхватил из толпы силуэт идущей впереди высокой женщины в темном одеянии, звонким голосом призывающей остальных за собой. Ее бледные руки и лицо уже сверкали хрустальным лесным светом. Она обернулась, чтобы взглянуть назад, и Сандерс прокричал поверх подпрыгивающих голов:
– Сюзанна! Сюзанна, тут…
Но женщина вместе с остатками труппы уже вновь затерялась среди деревьев. Ковыляя за ними вслед, Сандерс наткнулся на валяющиеся на земле остатки их жалкого багажа – стоптанную обувь и прохудившиеся корзины, нищенские чаши для подаяния с несколькими зернышками риса, – уже наполовину спаявшиеся с остекленевшей почвой.
Еще Сандерс набрел на частично кристаллизовавшееся тельце маленького ребенка, который отстал и не смог догнать остальных. Он прилег отдохнуть и примерз к почве. Сандерс прислушался к затихающим среди деревьев голосам, где‑то там были и родители ребенка. Потом он опустил над детским тельцем крест и подождал, пока кристаллы не сойдут с его рук и ног. Вновь оказавшись на свободе, изуродованные руки ребенка бесцельно хватали воздух. Вдруг он рывком вскочил на ноги и побежал прочь, рассеивающийся свет лился из его головы и плеч.

***

Сандерс, далеко отстав, по‑прежнему брел за процессией, когда вдруг перед ним возникла беседка, в которой когда‑то укрывались Торенсен и Серена Вентресс. Сгустились сумерки, и самоцветы мягко сияли с креста в померкшем свете. Крест уже потерял большую часть своей силы, и почти все камни помельче – бриллианты и рубины – выцвели и превратились в округлые кусочки угля или корунда. Только крупные изумруды продолжали ярко гореть, освещая белый корпус застрявшего в расщелине перед беседкой катера Торенсена.
Сандерс шел вдоль берега и наткнулся на хрустальные останки мулата в крокодиловой шкуре. Они сплавились воедино – человек, сам по себе наполовину белый и наполовину черный, слился с темным животным в драгоценном панцире. Их собственные черты не исчезли, а наложились, пропечатавшись сквозь ткани друг друга. Лицо мулата сияло сквозь челюсти и глаза огромного крокодила.
Дверь беседки была распахнута настежь. Сандерс вскарабкался по ступенькам на крыльцо и вошел в комнату. Он взглянул на кровать, в заиндевелых глубинах которой, словно пловцы, заснувшие на дне заколдованного бассейна, лежали рядом Серена и владелец рудников. Глаза Торенсена были закрыты, а из дыры у него в груди, как изысканнейшее морское растение, распустила свои нежные лепестки кроваво‑красная роза. Рядом с ним спокойно спала Серена, невидимые биения сердца окутывали ее тело едва заметным янтарным сиянием – истончающимся проблеском жизни. Хотя Торенсен умер, пытаясь спасти ее, она продолжала жить в своей полусмерти.
Что‑то сверкнуло в полумраке за спиной Сандерса. Он обернулся и увидел, как под деревьями, оставляя за собой потоки рассеивающихся в воздухе частиц, пронеслась сверкающая химера, человек с пылающими руками и грудью. Он отступил за крест, но человек уже исчез, унесся прочь, затерявшись под хрустальными сводами. Пока исчезал оставшийся от него светящийся след, Сандерс слышал, как в выстуженном воздухе эхом отдается его голос, жалобные слова в оправе самоцветов – как и все в этом преображенном мире.
– Серена!.. Серена!..

Призматическое солнце

Спустя два месяца, заканчивая свое письмо директору госпиталя для прокаженных в Форт‑Изабель, доктору Полю Дерену, в тишине спальни отеля в Порт‑Матарре, Сандерс писал:

…здесь, в пустом отеле, кажется трудным поверить, Поль, что вообще имели место странные события, связанные с этим фантасмагорическим лесом. И однако в действительности я нахожусь от него милях в сорока, может, чуть больше, – если ворону (или, скорее, грифону?) взбредет в голову прилететь сюда из зоны эпицентра, находящейся в десяти милях к югу от Монт‑Ройяля. Если какое‑либо напоминание понадобится мне самому, так рана у меня на руке зажила еще не до конца. Если верить бармену из ресторана внизу – хорошо, что хотя бы он все еще на своем посту (почти все остальные уже уехали), – сейчас лес продвигается за день в среднем на четыреста ярдов. Один из приехавших сюда журналистов в беседе с Луизой заявил, что при такой скорости продвижения к концу следующего десятилетия окажется кристаллизованной по меньшей мере треть земной поверхности, а десяток‑другой столиц станут напластованиями хрустальных призм, как это уже случилось с Майами, – вы, без сомнения, сталкивались с упоминаниями о покинутом курорте как о городе тысячи церковных шпилей, материализовавшемся видении Иоанна Богослова.
По правде говоря, меня, однако, мало беспокоят виды на будущее. Как я уже говорил, Поль, теперь очевидно, что истоки всего этого выходят далеко за рамки физики. Когда я, выходя из леса с золотым крестом в руках, набрел в пяти милях от Монт‑Ройяля на армейскую заставу (всего через два дня после того, как видел беспомощное привидение, которое было когда‑то Вентрессом), то был полон решимости никогда больше в лес не входить. Все оказалось перевернутым с ног на голову, меня отнюдь не стали прославлять как героя, а отдали под военно‑полевой суд – по обвинению в грабеже. На первый взгляд, с золотого креста исчезли все драгоценные камни – щедрый дар горнодобывающих компаний, и тщетно я пытался возражать, доказывая, что эти камни стали платой за мою жизнь. Меня спасло лишь вмешательство Макса Клэра и Луизы Пере. По нашему предложению в лес на поиски Сюзанны и Вентресса был направлен экипированный крестами с самоцветами военный патруль, но он был вынужден отступить ни с чем.
Как бы ни менялись мои чувства, теперь я, однако, уверен, что рано или поздно вернусь в лес у Монт‑Ройяля. Каждую ночь раздробленный диск спутника «Эхо» пролетает над нами, озаряя полуночное небо, как серебряная люстра. И я убежден, Поль, что уже начало кристаллизоваться и само солнце. На закате, когда его окутывает пелена пунцовой пыли, солнечный диск кажется перечеркнутым четко различимой решетчатой структурой, огромной опускной решеткой, которая однажды рухнет на планеты и звезды, прервав их бег.
Как показывает пример мужественного священника‑отступника, отдавшего мне крест, в этом замерзшем лесу нам предстоит обрести безмерную награду. Там прямо у нас на глазах свершается преображение всех одушевленных и неодушевленных форм, дар бессмертия оказывается прямым следствием отказа любого из нас от своей собственной физической и временной тождественности.
Какими бы апостолами мы ни были в этом мире, там мы волей‑неволей становимся апостолами призматического солнца.
Стало быть, окончательно поправившись, я вернусь в Монт‑Ройяль, примкнув к одной из отправляющихся отсюда научных экспедиций. Не составит особого труда ускользнуть от людей, и тогда я вернусь в заброшенную церковь в этом зачарованном мире, где днем в окаменевшем лесу парят фантастические птицы, а на берегах кристальных рек, словно геральдические саламандры, драгоценными самоцветами искрятся крокодилы; и где ночью среди деревьев проносится озаренный человек, руки его – как золотые колеса, голова – словно радужная корона.

***

Отложив ручку, когда в комнату вошла Луиза Пере, доктор Сандерс аккуратно согнул исписанный лист и засунул его в старый конверт от письма Дерена, в котором тот спрашивал о дальнейших планах Сандерса.
Луиза подошла к стоящему у окна письменному столу и положила руку на плечо Сандерсу. На ней было опрятное белое платье, подчеркивавшее тусклую серость всего в Порт‑Матарре, – несмотря на преображение леса всего в нескольких милях отсюда, в дельте реки растительность по‑прежнему сохраняла свой мрачный облик, хотя мерцающие среди листвы пятнышки света свидетельствовали, что ждать кристаллизации осталось недолго.
– Ты все еще пишешь Дерену? – спросила Луиза. – Длинное у тебя получится письмо.
– Мне многое нужно объяснить.
Сандерс откинулся назад и сжал ее руку, глядя вниз на пустынную галерею. К полицейскому причалу было пришвартовано несколько десантных судов, а дальше темная река уходила в глубь континента. Главная военная база разместилась теперь на одной из обширных государственных плантаций в десяти милях вверх по реке. Там оснастили летное поле, и сотни ученых и техников, не говоря уже о журналистах, по‑прежнему пытающихся разобраться с наступающим лесом, прибывали прямо туда, минуя Порт‑Матарре. И прибрежный городок вновь наполовину опустел. Закрылся местный рынок. Владельцы лавок с их кристаллическими украшениями не могли тягаться с поточным производством, которое находилось неподалеку. Правда, время от времени прогуливающемуся по Порт‑Матарре Сандерсу на глаза попадался какой‑нибудь одинокий попрошайка, болтающийся возле казарм или полицейской префектуры, и под старым одеялом у него в корзинке обычно лежали причудливые дары леса – кристаллизовавшийся попугай или карп, а однажды доктор увидел даже голову и грудную клетку ребенка.
– Так ты увольняешься? – спросила Луиза. – Я думаю, тебе надо еще раз все взвесить – мы же говорили…
– Дорогая, нельзя же все вычислить до сотого знака после запятой. Рано или поздно все равно приходится принимать решение. – Сандерс вынул письмо из кармана и бросил его на стол. Чтобы не тревожить Луизу, которая оставалась с ним в отеле после того, как его освободили, он сказал: – На самом деле я еще не принял окончательного решения. Я просто пользуюсь поводом – этим письмом, – чтобы лишний раз отдать себе во всем отчет.
Луиза, глядя на него, кивнула. Сандерс заметил, что она вновь стала носить темные очки, бессознательно объявляя о принятом ею сугубо личном решении относительно Сандерса и его будущего – их неизбежного расставания. Как бы там ни было, подобные мелкие обманы являлись просто ценой, которую приходилось платить за проявляемую ими друг к другу доброжелательность.
– Нет ли у полиции каких‑либо новостей об Андерсоне? – спросил Сандерс. В первый месяц их пребывания в Порт‑Матарре Луиза каждое утро ходила в префектуру в надежде узнать что‑либо о своем пропавшем коллеге – отчасти, как догадался Сандерс, чтобы оправдать свое затянувшееся пребывание с ним. То, что теперь ей не нужны были эти мелкие обывательские объяснения, означало, что она настроена по‑другому. – Может, они что‑то узнали – кто его знает. Ты сегодня не выходила?
– Нет. Теперь мало кто ходит в зону. – Луиза пожала плечами. – Хотя, наверное, стоит к ним зайти.
– Конечно. – Сандерс встал, опираясь на раненую руку, и надел пиджак.
– Ну как? – спросила Луиза. – Как твоя рука? С виду с ней все в порядке.
Сандерс похлопал себя по локтю:
– Думаю, что все прошло. Луиза, я так признателен тебе за твою заботу… Ты же знаешь.
Луиза взглянула на него сквозь свои темные очки. Мимолетная, не лишенная теплоты улыбка тронула ее губы.
– А что еще могла я сделать? – И, усмехнувшись своим словам, она направилась к двери. – Мне нужно зайти к себе и переодеться. Наслаждайся прогулкой.
Сандерс проводил Луизу до дверей и на миг задержал ее руку в своей. Когда она ушла, он постоял еще немного у порога, вслушиваясь в редкие звуки почти пустого отеля.
Вновь усевшись за стол, он перечитал свое письмо к Полю Дерену. Размышляя в то же время о Луизе, он понял, что вряд ли может винить ее за решение его оставить. Сандерс на самом деле ее к этому вынудил – не столько своим поведением в Порт‑Матарре, сколько своим неполным присутствием здесь. Его истинное «я» все еще блуждало в лесах Монт‑Ройяля. Пока он спускался с Луизой и Максом Клэром на санитарно‑транспортном судне вниз по реке, пока выздоравливал в Порт‑Матарре, – он все время ощущал себя лишь пустой проекцией своего истинного «я», которое по‑прежнему скиталось в лесу с драгоценным крестом в руках, оживляя заблудившихся детей, проходило там, словно божество в первый день творения. Луиза ничего об этом не знала и считала, что он ждет Сюзанну.
Раздался стук в дверь, и в комнату вошел Макс Клэр. Помахав Сандерсу рукой, он поставил на стул свой саквояж с инструментами. Прибыв в Порт‑Матарре, он сразу же приступил к работе в местной клинике, которую содержали отцы‑иезуиты. Уже несколько раз они пытались встретиться с Сандерсом – с целью, как он догадывался, расспросить его о самопожертвовании отца Бальтуса. Очевидно, они подозревали, что продиктовано оно было отнюдь не заботой о пастве.
– Доброе утро, Эдвард, – надеюсь, я не отвлек тебя от размышлений о дне насущном?
– Да нет, с этим покончено. – Когда Макс покосился на приоткрытую дверь ванной, Сандерс добавил: – Луиза наверху. Ну‑с, что сегодня новенького?
– Понятия не имею – у меня нет времени болтаться около полицейского участка. Слишком много работы в клинике. Больные появляются из‑под каждого забора, с каждой проселочной дороги.
– А чего ты ждал – теперь здесь есть врач. – Сандерс покачал головой. – Помести врача в такое место, как Порт‑Матарре, – и ты немедленно создашь немалые проблемы со здоровьем.
– Ну… – Макс покосился поверх очков на Сандерса, до конца не уверенный, шутит тот или нет. – Мне об этом ничего не известно. А вот мы и в самом деле очень заняты, Эдвард. По правде говоря, теперь, когда с рукой у тебя получше, нам кажется – особенно иезуитам, – что ты мог бы немного и помочь. Для начала раза два в неделю. Отцы были бы тебе благодарны.
– Ну да. – Сандерс посмотрел на далекий лес. – Я бы, конечно, с охотой помог тебе, Макс. Но так получилось, что я сейчас в общем‑то занят.
– Но это же совсем не так. Ты просто просиживаешь здесь целыми днями. Послушай, по большей части это рутинная работа, она не будет отвлекать тебя от высоких материй – несколько рожениц, пеллагра, – и он спокойно прибавил: – Вчера к нам явилось двое прокаженных – возможно, тебя это заинтересует.
Сандерс обернулся и вгляделся в лицо Макса с его светлыми близорукими глазами под нависающим куполом лба. В какой степени его последняя фраза диктовалась расчетом, да и был ли в этом вообще какой‑то расчет, оценить было не так просто. Какое‑то время Сандерс подозревал, что Макс с самого начала знал: Сюзанна после встречи с Сандерсом сбежит в лес; а его собственные бесцельные поиски среди горных поселений имели целью лишь сбить остальных со следа. За время их пребывания в Порт‑Матарре Макс редко вспоминал о Сюзанне, хотя к этому моменту его жена наверняка уже стояла, застыв как статуя, где‑то в хрустальном лесу. И все же последнее упоминание Макса о прокаженных, если только оно не диктовалось желанием подтолкнуть Сандерса обратно в лес, свидетельствовало, что в действительности Макс не имел ни малейшего представления о значении леса для Сюзанны и Сандерса, о том, что для них обоих только внутри хрустального мира могло быть найдено окончательное разрешение неуравновешенности их рассудка, их склонности к темной стороне равноденствия.
– Два случая проказы? Меня это совершенно не интересует, – и прежде, чем Макс мог вымолвить слово, Сандерс продолжил. – Честно говоря, Макс, я не уверен, что гожусь теперь тебе в помощники.
– Что? Конечно, годишься.
– В высшем смысле, мне кажется, Макс, что, может быть, уже устарела сама профессия врача. Не думаю, что простое разграничение между жизнью и смертью наполнено сейчас большим смыслом. Вместо того чтобы пытаться вылечить своих пациентов, ты лучше посади их на корабль и отправь вверх по реке в Монт‑Ройяль.
Макс встал. Он беспомощно развел руками и сказал:
– Я завтра вернусь. Будь осторожен.
Когда он ушел, Сандерс дописал письмо, добавив последний абзац и попрощавшись с Полем. Вложив листки в чистый конверт, он надписал на нем адрес Дерена и прислонил его к чернильнице. Затем он вынул чековую книжку и выписал чек, который вложил в другой конверт, написав на нем имя Луизы.
Потом он встал и, застегивая пиджак, заметил Луизу и Макса, разговаривающих на улице возле отеля. В последнее время он частенько видел их вместе – и в вестибюле, и у дверей ресторана. Дождавшись, пока они закончат свой разговор, он спустился в вестибюль.
У стойки он оплатил счета за предыдущую неделю за себя и за Луизу, потом снял номера еще на пару недель. Обменявшись парой шуток с хозяином‑португальцем, Сандерс вышел на свою обычную утреннюю прогулку.
Обычно он забредал к реке. Он шагал пустынными галереями, как всегда по утрам отмечая странный контраст между светом и тенью, несмотря на кажущееся отсутствие в Порт‑Матарре прямого солнечного света. На углу напротив полицейской префектуры он в последний раз отжался своей раненой рукой от одного из столбов. Где‑то на хрустальных улицах Монт‑Ройяля осталась его недостающая часть, продолжающая жить в своей собственной призматической среде.
Размышляя о капитане Радеке и Сюзанне Клэр, Сандерс добрался до береговой линии и пошел вдоль опустевших причалов. Лодок местных жителей здесь почти не осталось, заброшенными стояли и поселения на другом берегу реки.
Лишь одна лодка, как обычно, патрулировала пустынную береговую линию. В трехстах ярдах от себя Сандерс видел красно‑желтый катер, на котором они с Луизой когда‑то отправились в Монт‑Ройяль. Высокая фигура Арагона замерла у руля, предоставив катеру спокойно дрейфовать по течению. Каждое утро он наблюдал за прогуливающимся Сандерсом, но они никогда не заговаривали друг с другом.
Нащупывая в кармане пиджака бумажник, Сандерс направился в его сторону. Когда он подошел поближе, Арагон помахал ему рукой и, заведя мотор, отплыл прочь. Удивленный этим, Сандерс двинулся дальше и вскоре обнаружил, что Арагон приплыл к тому месту, где два месяца тому назад обнаружили кристаллизовавшееся тело Матье.
Сандерс поравнялся с лодкой и начал спускаться по берегу к воде. Какой‑то миг мужчины разглядывали друг друга.
– Отличная у вас лодка, капитан, – произнес наконец Сандерс, повторяя фразу, с которой когда‑то впервые обратился к Арагону.

***

Спустя полчаса, когда они, взяв курс вверх по течению, миновали центральный причал, Сандерс откинулся на спинку сиденья. В беспокойно плещущей воде дробились струи и брызги, падающие радуги которых уносил прочь темный кильватерный след. На улице, в пыли между галереями замер, дожидаясь, пока проплывет лодка, старый негр с белым щитом в руке. На полицейском причале рядом с Максом Клэром стояла Луиза Пере. Глаза ее скрывали темные очки, она смотрела на Сандерса, но не помахала ему рукой, когда лодка, набирая скорость, устремилась вверх по пустынной реке.